Меч разящий, обоюдоострый

Леви спал беспокойно, ворочался, скрипел зубами, исходил холодным потом. Эрвин осторожно коснулся его лица, провел по волосам в успокаивающем жесте, собирая пальцами липкую паутину кошмара. Леви вздохнул спокойнее и расслабился, отпуская страшный сон. Эрвин убрал руку, осторожно отодвинулся и тихо встал. Сжавшийся в комок Леви казался удивительно маленьким, трудно было поверить, что завтра он отправится за стену и спасет десятки жизней, прорубая им путь к победе. Пламя свечи танцевало на сквозняке, Эрвин прикрыл окно и сел за письменный стол, придвинул бумаги. Последние приготовления накануне экспедиции успокаивали его. Все уже было решено, оставалось лишь перепроверить собственные расчеты и собраться с мыслями. Оглядывая схему нового построения, Эрвин нахмурился: он вновь сделал слишком большой упор на умения Леви, отдав под его защиту почти весь правый фланг. Это стало дурной привычкой — так полагаться на одного человека. Долгое время он искренне верил, что незаменимых людей нет. Всех, включая его самого, можно было разменять, словно фигуры на шахматной доске. Только одному Леви он пока не видел равноценного обмена. Слишком значимый, слишком важный для них, для самого Эрвина. Будто ценное оружие, его следовало хранить бережно, осторожно, чтобы в любой момент достать из ножен и нанести сокрушительный удар. Эрвин вздохнул, обернулся. Леви спал, разметав волосы по подушке. Лицо его, худое, некрасивое, составленное из острых мелких черт, было нездоровым и бледным, обрамленным тенями усталости. Обманчиво юный, он смотрел на мир глазами старика. Слишком много ему довелось пережить, слишком много он потерял дорогих сердцу людей.  Эрвин нашел его среди грязи Подземного Города, с боем вытащил на свет, выходил после смерти друзей, дал новую цель. Он стерпел боль в рассеченной ладони, риск лишиться места в разведке, попытку убийства — все, лишь бы этот клинок не сломался, не потерял остроты, служил ему верой и правдой. Эрвин даже ответил на неловкий поцелуй в тревожной лесной темноте. Откликнулся на жаркие объятия, пустил в свою палатку и позволил остаться до рассвета. В ту ночь Леви лихорадило, от него нестерпимо пахло кровью и порохом, он был жадным и резким, почти одержимым. В ту ночь Эрвин понял: его мечу это нужно, жизненно необходимо. Он сделал то, что должно, подарил ощущение близости, ладно скроенную иллюзию взаимного чувства. Эрвин знал, его считали дьяволом, отбросившим душу и все человеческое ради победы. На его вкус, это были слишком громко. Но сейчас, глядя в спокойное лицо Леви, он согласился — в этих словах скрывалась доля истины. Эрвин был с ним так пылок, как только мог. Целовал каждый шрам, шептал на ухо то, что трогало израненное сердце, распалял, доводил до исступления. Он старался быть искренним там, где мог, старался лгать убедительно там, где это было нужно. Кажется, Леви верил ему.  В его скупых жестах прорезалась нежность, в голосе слышалась непривычная мягкость, улыбка все чаще трогала тонкие губы. Эрвину открылись все его уязвимые места, слабости, страхи. Он понял о своем оружии все, что полагалось знать владельцу.  Леви расцветал в его руках, крепчал, напитывался силой. Их союз стал спасением для умирающего легиона, Эрвин был благодарен за это. Он был готов утолять его страсть каждую ночь, лишь бы наутро Леви вновь был разящим мечом, обоюдоострым к титанам и людям. И Леви был им — лучшим из всех, что придумали люди, совершенным оружием. Когда-то Мари сказала ему в сердцах: - Эрвин, ты не способен на любовь. Я не виню тебя, просто… это твоя природа. Тогда он не понял, о чем она говорила. Молча выслушал, помог спустить чемоданы и поцеловал на прощание соленую от слез щеку. Мари вышла замуж за Нила, Эрвин ушел в свою первую экспедицию за стену.  С тех пор он ни разу не видел ее, лишь слышал, что у них родился ребенок. Эрвин отпустил Мари легко, как и всех других женщин в своей жизни. Воспоминаний о ней сохранилось немного, только последние слова отчего-то остались с ним навсегда.  “...ты не способен на любовь… это твоя природа”. Он слышал ее шепот в звоне стали, в шелесте книжных страниц, в хриплых стонах Леви под ним. - Еще, Эрвин… еще! “...ты не способен на любовь…” Эрвин смаргивал пот, входил жестче и глубже, он знал, Леви нравилось именно так. - Пожалуйста… Эрвин целовал его, стискивал, чувствуя дрожь и биение пульса. Когда Леви кончал, становился мягким, податливым, как подтаявший воск, Эрвин мог отпустить себя — закончить все парой быстрых движений и упасть сверху. Леви был его первым и единственным мужчиной, прежде Эрвин спал лишь с женщинами.  К счастью, Леви был невысоким и тонкокостным, почти безволосым, в темноте оказалось несложно привыкнуть к нему. К его страсти трудно было остаться равнодушным. Эрвин честно желал его телом, а в душе… “Это твоя природа, — шептала ему на ухо Мари, — просто смирись”. И он смирялся, сердце его было далеко от любви. Оно вело его далеко за пределы стен, к белым пескам, к бескрайнему морю и ледяной пустыне. К правде отца. Он шел к истине, отбросив все лишнее, только сжимал крепче меч, освещающий путь в темноте. В те мгновения, когда Леви сражался за его мечту, любовь становилась взаимной.