«Перелицовка»

      Язвительная фраза срывается с губ необдуманными словами, он кривится и только отмахивается худощавой рукой, а я смеюсь. Ненавижу. Ненавижу всем сердцем его худобу, растрёпанное гнездо на голове и будто навсегда застывшие слёзы в глазах. Ненавижу за мягкотелость, за сопливость и ранимость. Или же пытаюсь себя в этом убедить? В голове мысли кашей варятся, а я же усердно игнорирую, ведь это не мешает издёвкам слетать насмешливым тоном. Пройдёт, просто нужно подождать.       А у него уже влага наворачивается от лёгкой, на мой взгляд, шалости и это тоже бесит.       «Тряпка»       Только ещё сильнее бесит, что мне уже и не весело вовсе. Больная забава и затягивающее наслаждение больше не бьют учащённым пульсом и подступающим серотонином в мозг при виде этих беспомощных слёз. На их месте пусто. В голове секундой проскальзывает идея заменить себе игрушку, но она откидывается сразу же в сторону. Почему-то я просто не могу уйти от него, бросить и забыть. Бесит.       Я зло фыркаю, ладони в карманы прячу и напоследок прохожу равнодушным взглядом за стёклами очков. Дверь за мной с громким хлопком закрывается.

***

      Несколько найденных обшарпанных учебников небрежно летят в сумку, руки же со скоростью заправляют кровать. За стенкой родители ругаются на темы, что были затронуты уже сотню раз, но они никак наораться не могут и мне просто тошно. Тошно и как-то грустно это выслушивать, поэтому я торопливо накидываю покрывало, выбегаю из комнаты, из квартиры, пока мама не поймала, дабы отыграться по поводу какой-то мелочи. Злость распирает, туманом сознание покрывает, а я с трясущимися от предвкушения руками жду конца уроков, чтобы словить где-нибудь Тряпку и всё раздражение выпустить. Помогает.       Только в этот раз я, кажется, перестарался, наговорив фраз с желчью ядовитее самого мышьяка.       В один момент я замираю, разглядев напротив непередаваемую боль, от которой желудок узлом выкрутился, а сердце об рёбра треснуло. «Зачем я это делаю?» Я испугался. Испугался собственного вопроса, впервые всплывшего на поверхность. Он заставит меня задуматься. Заставит погрузиться в самокопание и что будет, если оправдание моим действиям не найдётся? Удовольствие больше не бьёт искрами, так зачем я это делаю? Я мудак?       Голова вертится в стороны, кудри пружинкой тихо трясутся у лица, но это, кажется, не прогоняет ошарашенный взгляд. Нет, просто выживает сильнейший. Он сам виноват, что такой. Так?       А я читаю у него в глазах просьбу прекратить, и в сердце, похоже, трещина дальше идёт, ведь болит внутри так томно. Желание своими тёплыми пальцами стереть соль с лица появляется неожиданно. Мне хочется мягким шёпотом и обещаниями прямо в ухо утешить, прижать объятиями к себе крепко, чтоб ни единый всхлип не смог вырваться. Мне хочется пройтись рукой по голове, руку запустить в непослушные волосы, как когда-то в детстве мама делала, успокаивая меня нежными касаниями от раздирающего осадка из-за издевательств старших ребят.       Но я ухожу. Ухожу и всё больше злюсь на свои же чувства. На то, что не способен их понять и не способен дать им названия.       Бесит.       Кажется, в этот момент глаза у него были особенно печальные.

***

      После того дня он в школе уже неделю не появляется. Тревога расползается у меня внутри маленькими тварями, царапающие когтями мягкие стенки органов и будто бы откусывающие от них чуть ли не половину. Все мысли только к нему и сводятся. Нет, сводились всегда, просто я хотел это игнорировать и затмевать очередной чепухой. А сейчас не мог. Сейчас я вправду волнуюсь и это не вызывает злость, ведь ей места попросту нет.       Я начинаю забываться в собственных накручиваниях настолько, что это уже замечают другие. Опасно. Но беспокойство отогнать никак не получается. Я тогда переборщил? Из-за этого он не приходит в школу? Из-за меня?       На самом деле, сейчас я чувствую, что мне чего-то не хватает, словно от меня часть оторвали. И я снова хочу увидеть его глаза. Его ярко голубые глаза, когда они не обидой с печалью пленённые, а радостью или умиротворённым спокойствием.       Но ещё я чётко понимаю, что в моём присутствии этого никогда не случится.       Бесит.       Расстраивает?

***

      Серость улиц проносится рядом и кроссовки уже хлюпают от луж, но я игнорирую, летящие на волосы разноцветные листья сбиваю и продолжаю бежать, не чувствуя ног, что усталостью заноют при первой же остановки. С губ уже дыхание не слетает, задерживается в горле, а сердце бешено колотится под шуршание больничных бахил.       Я и забыл, что наши родители, в общем-то, дружат. Забыл, поэтому никак не ожидал услышать от мамы новость, что заставила поперхнуться и глаза широко раскрыть. Душа же вмиг заболела, обрастая лозами сожалений с острыми шипами. Я замер. И умер. Умер под раздавившей виной и скатывающимися слезами.       Из-за меня. Больно.       Просто и банально, блядь, больно.       Больно вглядываться в него такого — особенно уставшего, особенно печального. И я делаю то, что хотел давно и должен был сделать ещё раньше: обнимаю. Обнимаю бережно, боясь навредить ему и, кажется, самому себе. Обнимаю трясущимися руками, но всё-таки не выдерживаю. Слёзы сами текут, плечо ему влагой холодя, и внутри горечь тем же мышьяком со рта вниз спустилась, до боли разъедая.       Он успокаивает меня, хотя наоборот должно быть. Я ненавижу. Ненавижу себя за то, что слова с извинениями в горле застряли и вырваться сквозь всхлипы не могут. Я смотрю на него, а он в ответ и по глазам видно, что всё понимает. По мягким глазам и нежности в них, которой я недостоин.       Внутри что-то ломается, с треском бьётся.       А я всё больше ненавижу себя.       Ненавижу себя за то, что слаб. За то, что сделал боль, что могла обернуться непоправимым жгутом. Ненавижу себя за то, что глуп и за то, что просто мудак.       Ненавижу.

***

      Затем мы неприлично много начинаем ходить друг с другом, в молчании чувствуя присутствие рядом, и только изредка банальные слова произносим, не способные на что-то большее. А может не способен именно я, а Зонтик лишь ждёт момента, когда я готов буду? Но сам я не знаю, когда это будет. Сказать и проплакаться хочется о многом — о ненависти, о сожалениях, о семье, паршивости на душе и своей слабости. Когда я стал думать о том, что могу просто взять и поплакать?       А он будто видит всё, понимает и даёт понять этого мне. Мы ходим по ночным паркам, наслаждаясь деревьями, тонущими в темноте, и светлыми фонарями, переступая из одного круга в другой, словно в игре детской. Он при ходьбе линии на плитке не задевает, комично равновесие теряет, я же весело усмехаюсь и цветок протянутый принимаю — ромашка. Сохраняю, как последний придурок, в книжке старой с картинками.       И в кинотеатр ходим вместе на утренние сеансы, ведь они дешевле. Давимся паршивым попкорном с газировкой под боевик или комедию на большом экране, а мне даже хорошо. Хорошо видеть его не усталым, не печальным, а улыбающимся или, что бывает редко, смеющимся, и в душе словно реально бабочки порхают. Но забыть свои поступки так и не получается — они засели где-то особо глубоко, давая о себе знать горой сожалений. Он говорит, что нужно принять, а не забыть, но я не верю.       Первый поцелуй происходит на старой изрисованной лавочке в том же парке в свете заката и это, похоже, было романтично, но я не разбираюсь. Мне просто нравилось ощущать тепло его руки в своей и губы целовать нежно, всё ещё молча извиняясь за всё. Он улыбается своей самой светлой улыбкой, от чего у меня ноги подгибаются, как у тринадцатилетки, и я обнять хочу его сильно-сильно на эмоциях, на радости, но не решаюсь даже руку вытянуть, а он опять на шаг впереди — будто мысли вычитывает, обхватывает и приятно в шею дышит. Я неуверенно тянусь в ответ, ведь всё ещё страшно. Страшно навредить, страшно откатиться назад и навсегда потерять его.       Только тогда я понял, что это любовь. Понял и ужаснулся. Ужаснулся собственному страху, накрывшему всего сразу. Я не знал, перед чем страх то появился, хотя и был уверен, что перед чем-то глубинным, тем, что я ещё не отрыл в себе, когда-то слишком далеко закопав. Есть ли у нас шанс быть вместе? Я не знал, но единственная мысль порхала в пустоте:       Люблю.

***

      Взгляд за плывущие облака цепляется, когда бетон холод спине сквозь ткань отдаёт. Он рядом. Лежит и сжимает мою руку. Умиротворённый, спокойный и счастливый. А у меня внутри всё переворачивается. От сожалений, рвущих на части, от ненависти и от застрявших слов. Он молчит и ждёт меня, а я молчу и терзаюсь. Кажется, что я никогда не буду готов к этому разговору. Оказывается, слаб то я. Смех в спокойствие врывается, и он смотрит настороженно с вопросом. Зелёные кудри в глаза лезут, солнце слепит яркостью.       Я неуверенно руку в ответ сжимаю и мне настолько тошно внутри.       — Я люблю тебя, — его тихий шёпот бьёт в перепонки самыми громкими барабанами.       А ответить я так и не смог