Влюблённый ребёнок

      Микаса торопилась домой, даже пробежалась по нескольким улицам, но всё равно по возвращении услышала со второго этажа ворчливое:       — Долго ходишь.       — Извините, — сказала тихо, разувшись и проходя мимо него по лестнице.       Леви, закатав штанины домашних брюк, таскал на первый этаж объёмные картонные коробки, даже не заглядывая внутрь и не разбираясь, что в каждой. На полу в гостиной, в окружении таких же коробок, нашлась майор Зое, с сосредоточенностью крота что-то отыскивающая в шуршащем пакете.       — Добрый день, — поздоровалась Микаса, поправляя воротник, и присела рядом с женщиной на диван, стараясь не задеть ни одну из шатких конструкций. Ханджи-сан, высунув из пакета, который отпихнула в сторону, нос, тут же бесцеремонно вцепилась в её руку и утянула к себе на пол.       — Ты посмотри, какая прелесть! — глаза её взбудораженно горели.       Она подтащила к коленям Микасы одну из коробок и, раскрыв, оказала на ровно сложенные… Отрезы ткани? Одежду?       — Что это? — удивлённо спросила Микаса, и Ханджи-сан, хмыкнув, подцепила ткань и потянула вверх, разворачивая.       — Старые платья твоей матери, — ответил вместо неё Леви, спускаясь к ним, и Микаса, моргнув, снова заглянула в коробку. — Я предлагал выбросить хотя бы часть ещё в прошлый раз, но это чудовище отказывается.       — Тут есть почти не ношенные, — с видом археолога, раскопавшего жилище древнего человека, покивала Ханджи-сан, толкая Микасу в бок. — Тебе точно что-нибудь подойдёт, а то кроме формы ничего не носишь, смотреть уже страшно!       — Очкастая, отстань от неё, на днях куплю ей нормальные шмотки, — огрызнулся дядя, садясь по другую строну коробок. Выглянул, чтобы видеть Микасу, уточнил: — Или хочешь примерить?       — Давай-давай, твоя мама знаешь как красиво одевалась? — подначивала Ханджи-сан, сверкая очками. — Давай, с тебя не убудет! По сути, они все твои.       Дядя смерил её укоризненным взглядом, но промолчал, ожидая от Микасы ответа, и она, неуверенно обхватив картон руками, предположила:       — Но они будут мне велики…       — Ой, брось, она всегда была худышкой, — отмахнулась Ханджи-сан, подталкивая к ней ещё одну коробку побольше. — Иди к себе, нечего тебе в мусоре с нами копаться, мы тут без тебя пока справимся, разворошим всё.       Микаса, подхватив коробки за «ушки» в боках пальцами, поднялась, неловко прижав их к себе, и действительно ушла к своей комнате, где уже оставила принесённый рюкзак. В спину ей дядя сообщил:       — Там есть совсем старые, их отложи. Выкину потом.       — Ну зачем ты, пусть останется, — зашептала ему Ханджи-сан, когда Микаса уже поднималась по лестнице. — Хоть как память. Они же каши не просят, пусть лежат себе.       Микаса, размышляя, могли ли мама и Ханджи-сан быть подругами, оставила коробки на полу перед кроватью и потянула идеально ровно сложенные вещи из первой, раскладывая их на покрывале. Выглаженные, с тонкими полосами сгибов. Мама складывала вещи точно так же, Микаса помнила из детства. И учила её складывать. Может быть, она сложила это всё ещё до своей смерти? Когда уезжала. Но Микаса отмела эту мысль — такое было маловероятно. Хотелось верить, от мамы в этой коробке осталось что-то кроме кусков ткани, но реальность не давала шансов.       Синий сарафан в белую тонкую клетку с оборкой по широкому подолу.       Микаса не имела понятия, что сейчас носили её ровесницы в городе, но здесь, в приличном отдалении от столицы, мода всё равно отличалась. Дядя обещал купить ей вещи… Интересно, мама была красивой? Микаса совсем плохо её помнила, последним ярким воспоминанием был день съёмки семейной фотографии, и там на маме была сначала её синяя форма с красивым беретом, а потом — платье в красный мелкий горох с пышной юбкой и воротничком, в котором она пошла с ними вечером гулять по набережной. Отец выбросил все её вещи после похорон… Совсем ничего, в их комнате остался её пустой шкаф, который потом тоже отправился крупной щепой на ближайшую к дому мусорку.       Микаса сложила сарафан по возможности также ровно, как он был сложен до этого, и отложила в сторону. Села на кровать, поджав губы, затравленно осмотрела обилие одежды. Потянула из коробки тёмную плотную ткань, сжала в кулаках и подняла к лицу, втягивая запах. Мама всегда носила дорогие духи, он должен был остаться…       Плотной тканью оказалось простое тёмно-зеленое платье с длинным рукавом и мягким воротничком, традиционное, с подшитым подолом. Слева, у сердца были вышиты светло-голубыми нитками цветы, а справа, под ними, почти на подоле, — большой, расправивший крылья журавль. Под платьем нашлось светло-сиреневое ципао, и выглядело оно совершенно новым, будто хозяйке ни разу не пришлось надеть его. Это было не странно — такая одежда предполагала особый случай. Не гулять же по городу в таком…       Короткое голубое платье и серую юбку в косую клетку Микаса всё же с благоговением примерила. Юбка, посаженная на пояс, оказалась впору, платье же было ощутимо велико в груди. Бесформенная бежевая кофта, джинсовка с узорами по рукаву и длинное платье с встречной складкой на юбке в белый горошек сидели, будто на неё сшитые. Когда она возилась со шнуровкой светло-жёлтого сарафана на широких бретелях, в комнату заглянула Ханджи-сан. Тут же заявила, подходя:       — Я помогу, — и отобрала у неё из рук уже знатно запутавшиеся ленты. Покосилась на внушительные стопки того, что Микаса не стала даже примерять, побоявшись испортить одежду или рассудив, что она ей совершенно точно не подойдёт, разочарованно цокнула языком. — Нравится? — спросила, когда Микаса неуверенно встала перед зеркалом. Девушка тихо призналась:       — Очень. Но я так давно не носила ничего такого…       — Вот волосы подлиннее были бы — вылитая мама, — улыбнулась Ханджи, укладывая руки ей на плечи. — У неё знаешь какая коса была? Ух! Но тебе с короткой тоже хорошо, личико такое симпатичное… Давай что-нибудь ещё найдём.       — Но я ведь не смогу всё это носить, — запротестовала было Микаса, но майор опять махнула на неё рукой.       — Это почему ещё? У всех так — одёжка переезжает от матери к дочери. О, я помню, вот эти мы с ней вместе покупали!       Длинные широкие штаны из тонкого материала почти струились по рукам. Микаса утонула в них тут же, едва надев, но Ханджи-сан бдительно осмотрела тонкий на вид пояс и вытащила откуда-то изнутри подвёрнутые шнурки, ловко утянув больше напоминающие две сшитых юбки брюки вокруг талии девушки.       Джинсовое платье на резинке вместо пояса, расшитое крупными бледными розами, тоже казалось почти новым, хотя Ханджи-сан заверяла, что мама носила его не снимая чуть не всю юность.       — Она была очень аккуратной.       Микаса это знала.       Мама почти не носила брюки, даже на службе. Поэтому Микаса не удивилась тому, что в коробках их больше не нашлось. Были ещё платья, прямые, самых разных расцветок, юбки и блузы. В таких ходили многие в городке, и Микасе подумалось, что время здесь замерло с тех пор, а люди совсем не изменились.       — Тебе идёт, — заметил дядя, заглянув в комнату. Кажется, майор просто от него сбежала, сославшись на помощь Микасе. Помочь она почти не помогла, но в компании перебирать сошедшие со старых фотографий наряды было легче.       — Возьми себе пару на первое время, а потом выберем что-нибудь поновее, — с энтузиазмом покивала Ханджи-сан.       — Я не возьму тебя с собой, ты в магазинах себя неприлично ведёшь, больная женщина, — остудил её пыл дядя и тут же снова исчез в дверном проёме, негромко хлопнув дверью. Майор ткнула ему вслед пальцем и обернулась за поддержкой к Микасе:       — Видела? Он меня не любит!       Микаса осторожно улыбнулась.

***

      Микаса выбралась из дома после обеда, пока дядя, засевший в кабинете, о чём-то спорил по телефону с Ханджи-сан. Она вынесла проветрить на террасу горшки с цветами, которые чудесным образом появлялись на подоконниках под яростные протесты дяди и увещевания господина Смита, а ещё обладали удивительной живучестью, потому что не иссыхали даже при жестоком игнорировании со стороны хозяина. Ходить в юбке после половины жизни, проведённой в штанах, было непривычно приятно. Тёплый ветер гладил Микасе обгоревшие на утреннем солнце ноги.       Она увидела Жана задолго до того, как он приблизился к забору. Белые выгоревшие волосы у него торчали во все стороны мелкими лучиками, и Микаса машинально коснулась прикрытого шляпой лба, подбирая выбившиеся пряди. Махнула рукой и вернулась в дом. Дядя поднял на неё вопросительный взгляд от бумаг, и Микаса запнулась на полуслове.       — Говори, что хотела, — поторопил мужчина. Микаса, уже неуверенная в своей просьбе, осторожно начала:       — Я могу прогуляться?       Прошлым летом ей было не до прогулок, она тренировалась каждый день почти до полного изнеможения, но если находились силы и желание, праздно шататься по городку ей никто не запрещал. Сейчас же она ограничивалась пробежкой и лёгкой разминкой по утрам, чтобы поддерживать себя в форме, а помимо уборки и чтения в доме заняться было совершенно нечем.       — Можешь, — пожал плечами дядя, окинув её цепким взглядом. — Правила не забыла?       — Не ввязываться в неприятности, к восьми быть дома, — отрапортовала Микаса. Дядя только махнул на неё рукой.       Жан, терпеливо дожидающийся внизу, с заминкой предложил ей руку. Они, как показалось Микасе, выглядели немного нелепо.       — Я первый раз вижу тебя в юбке, — осторожно заметил Жан, когда она обхватила его за локоть. Микаса, смешавшись, спряталась за волосами, хотя Жан был значительно выше и всё равно не видел всего её лица за полами шляпы. — Тебе… Очень идёт.       На несколько долгих секунд повисло молчание, после которого её тихое «Спасибо» прозвучало ещё более странно, чем должно было. Но они прошли пару улиц, и разговор, наконец, стал клеиться — Жан нашёлся и заговорил об их друзьях, об обучении в корпусе и о том, что видел вчера, как майор Зое зачем-то бегала по площади за мальчиком, разносящим газеты.       — Она странная, но прикольная, — признал Жан, когда Микаса вспомнила, как в самом начале их обучения Ханджи выкидывала нечто подобное едва не каждый день, чтобы развлечь растерянных подростков.       — Она дружит с моим дядей. Хотя мне кажется, они совсем друг другу не подходят, — поделилась Микаса. — Она постоянно выводит его из себя, и он выгоняет её из дома.       Жан прыснул.       — У моей мамы тоже есть чудная подруга. Работает в кондитерской.       — Это та, у которой зелёные волосы?       — Да. Она постоянно рассказывает про своих клиентов. Без понятия, как она запоминает их всех, но вечером они с мамой обсуждают половину тех, кто покупал у неё пирожные.       — Я не буду туда ходить. Но Ханджи-сан всё равно лучше.       — У неё хотя бы не зелёные волосы…       — Точно.       Микаса, прикрыв рот ладонью, тихо рассмеялась.       Они побродили по пыльным переулкам, прячась от солнца, спустились к реке, где Микаса купалась в прошлом году, нашли старую скамейку, насквозь изрытую трещинами. Подступался тёплыми тенями вечер, и Микаса занервничала.       — Думаю, мне пора, — потянув Жана за рукав, сказала она. Юноша тут же поднялся, опять подавая ей руку. — Мне нужно быть дома до восьми.       Оставалось ещё почти три четверти часа, но Жан не стал спорить, только предложил:       — Я тебя провожу?       Микаса растерянно согласилась.       Как и она до этого, сидящий на террасе с Ханджи-сан дядя заметил их приближение задолго до того, как они сами увидели старших. Кивнул подруге, и та, обернувшись, радостно помахала им рукой.       — Капитан — твой дядя? — разглядев мужчину, опешил Жан. Они не остановились, но замедлились, будто с неохотой приближаясь к калитке.       — У нас одна фамилия, — напомнила Микаса. — Это же очевидно.       Конечно, это было не очевидно. Но ей не хотелось признаваться, что она живёт у того-самого-капитана, вчера утром, поэтому сейчас она могла понять удивление Жана.       — Очевидно, да, — машинально согласился тот, покосившись на неё. Микаса знала, что их сходство с дядей не было чем-то, бросающимся в глаза, но все, едва узнавали об их родстве, без сложностей находили общие черты. — Мне лучше уйти или поздороваться? Твой дядя… Он меня не переваривает, сама знаешь.       — Он никого не переваривает, — улыбнулась уголком губ Микаса. — Просто скажи «добрый вечер», Жан. Представь, что видишь только Ханджи и прекрати панику. Ты хуже Эрена, только он на него так остро реагирует…       — Добрый вечер, — вежливо кивнул Жан, оставаясь у забора.       — Привет, Жанчик! — широко улыбнулась Ханджи-сан. — Ты домой? Слушай, а подожди меня, вместе пойдём, я вообще-то уже ухожу…       — Наконец-то, — тихо — Микаса услышала только потому что уже стояла достаточно близко — фыркнул дядя, отпивая чай. Ханджи-сан скатилась во двор, выскочила на Жана и крепко ухватила его за предплечье, чтобы и не думал вырываться. Микасе даже стало его жаль. Больше её дяди все кадеты боялись остаться наедине только с Ханджи-сан… Даже господин Эрвин не пугал никого так сильно, как эта парочка.       — Пока, — она покачала приподнятой ладонью.       — Увидимся, — кисло улыбнулся в ответ Жан, прежде чем Ханджи-сан, о чём-то весело болтая, потащила его вверх по улице.       Микаса осторожно присела в третьей кресло и подтянула ближе свою чашку, сиротливо пустующую на блюдце у чайника.       — Всё-таки Кирштейн, значит, — заключил дядя, насмешливо глядя на неё поверх скрещенных пальцев.       — Мы просто гуляем, — поджала губы Микаса, делая вид, что всецело занята выбором печенья из коробочки, наверняка принесённой Ханджи-сан, но щёки всё равно предательски порозовели. Дядя неопределённо хмыкнул, но больше ничего не сказал.

***

      — Слушай, может, у меня переночуешь? — нервно хохотнул Жан, глядя на горящие впереди окна дома.       Почти стемнело, и улицы пустовали, им попадались только редкие и не очень вменяемые прохожие и бредущие под ручку старые соседи.       — Ты не представляешь, какой хаос тогда будет, — нарычала на него Микаса.       Уже минут десять она безуспешно пыталась оживить телефон, который умер, скорее всего, больше трёх часов назад, иначе хоть один звонок уже пробился бы сквозь джинсовый карман сарафана, намекая, что пора бы возвращаться домой. Но то, что уже было темно, означало, что Микаса безнадёжно опоздала примерно с час назад. Положение сейчас нельзя было улучшить, но ухудшить было возможно, и каждая лишняя минута неумолимо приближала к точке кипения. От переживаний Микаса побледнела и всё время кусала губу, уже несколько раз разрывая кожу до крови.       — Он убьёт нас быстро и болезненно или медленно и мучительно? — уточнил Жан, и они оба — даже если Микаса понимала, что лишние задержки ни к чему — сбавили шаг на подходе к дому.       — Второе, — ответила она без проблеска сомнения.       В прошлый раз дядя едва не прикончил её, когда они сбежали с дежурства, и после этого Микаса больше не нарывалась на его гнев, стараясь вести себя примерно, насколько возможно было это при дружбе с Эреном. Но сегодня её явно ждал крупный нагоняй. На Жана, конечно же, просто наорут, а вот переживёт ли она сегодняшний вечер… Ох.       Дядя встретил их во дворе. Выдернул Микасу за плечо из рук Жана, отвесил ему подзатыльник и только потом пугающе тихо уточнил:       — Какого чёрта?       — Простите, — быстро пробормотала Микаса вместо ответа. Жан втянул голову в плечи и предусмотрительно отступил от мужчины, в голосе которого отчётливо проступали знакомые рычащие ноты.       — Иди в дом, — велел ей дядя, даже не обернувшись и продолжая сверлить Жана взглядом. Выпустил её, но она тут же обхватила его ладонь сама, пытаясь привлечь к себе внимание. От прикосновения только отмахнулись. — Не зли меня, иди в дом! — с нажимом повторил дядя, коротко глянув в её сторону.       — Всё нормально, — подал голос Жан, больше не сдвинувшийся с места, хотя уже спокойно мог уйти, ведь, если подумать, виноват он ни в чём перед капитаном не был, они ведь не на службе. Микаса, собиравшаяся было упрямо привлекать чужое внимание к себе, сдалась и попятилась, чуть не запнувшись о ступеньку террасы. Жан заговорил снова, уже когда за ней закрылась входная дверь, но ни его слов, ни слов дяди Микаса не услышала.