Error

Имя твое — птица в руке, Имя твое — льдинка на языке. Одно-единственное движенье губ. Имя твое — пять букв. М. И. Цветаева       В эту ночь сводятся счёты. Загадки уже разгаданы. Нельзя было медлить. Осталось только добраться до книги и переписать историю. — Ацуши, беги, я его задержу!       Дазай схватил за волосы Достоевского и с силой оттянул их вниз. Фёдор вцепился в ногу своего оппонента и повалил его в траву, в результате чего хватка Дазая ослабла.       Враги сели напротив друг друга.       «Чёрт, чёрт, чёрт!» — выругался про себя Достоевский. Ему ужасно не хотелось оставаться наедине с Дазаем, так как он ощущал болезненную слабость, которой не мог найти объяснение. — Осаму Дазай… я был бы рад сразиться с тобой в интеллектуальной игре: рукопашный бой это вовсе не моё, но так как ты ранен, — окинув взглядом перевязанную ногу с запёкшейся кровью, — мне не составит труда устранить тебя. Это будет не весело. Прости, прощай. — Ты делаешь поспешные выводы.       Фёдор ухмыльнулся. Его сиреневые глаза, в ночной глуши, подчёркивали высокомерный взгляд. — Убей меня, если сможешь.       Дазай предпринял попытку стереть нахальную улыбку с лица преступника, но Достоевский увернулся.       Фёдор рассмеялся.       Дазай любил этот бесовский смех, смех триумфа, смех совершённой подлости; смех демона, который искусил смертного; звонкий, саркастический, гордый.       Дазая, демон Фёдор давно искусил, одурманил, опьянил, но чувство долга сильнее странного влечения к врагу. Детектив игнорировал, заглушал то, чего не должно быть. «Это бред, бред, — думал Осаму, — это ошибка, глупость, которую не объяснить логически».       Если бы все явления, события, действия можно было бы вычислить по формуле, если бы всё объяснялось теоремами, мир был бы действительно скучен. Только страсть сопровождалась лёгкой лихорадкой, обнажала душу, делала детектива уязвимым перед преступником.       Враги встали.       Достоевский никогда бы не стал играть честно. Он вынул пистолет из кармана брюк. Убить своего врага Фёдор мог раньше, такая возможность была, но он ей не воспользовался, тогда детектив вызвал у него интерес своей дерзостью, наглостью, поэтому Достоевский дал испытание Дазаю. Детектив смог разгадать его загадку, в результате этого Фёдор оказался в тюрьме. Достоевский был рад достойному противнику, но он не мог предполагать, что интерес к врагу перерастёт в нечто большее и станет первой стадией его «болезни».       Странное, неизведанное чувство вызывало страх у Фёдора. Достоевский хороший манипулятор, с лёгкостью, как кукловод управлял другими людьми. Все поступки, мысли, действия других — для него просты и понятны, и скучны. Привыкший контролировать других он потерял контроль над собой. Единственное, о чём действительно мечтал Фёдор — это прижать врага к дереву и страстно целовать его, но Дазай не такой человечешка, как остальные, которых Достоевский мог, с лёгкостью, шантажировать; внушать любые идеи, даже самые безумные; вынуждать совершать, что его душе угодно, он также умён и хитёр как Фёдор, поэтому, как думал Достоевский, непременно воспользуется его слабостью в свою пользу, ловко обведёт вокруг пальца.       Раздались выстрелы. Детектив смог увернуться несколько раз и маневрировать в безопасное место. Ему не раз приходилось оказываться в подобных ситуациях.       Когда Достоевский стрелял, Дазай смог увидеть страх в его глазах и попытки скрыть это. Это вызвало у него интерес.       Скрывшись за деревом, Дазай достал кинжал, когда Фёдор стал медленно подходить, детектив, выжидая более близкое и безопасное расстояние между ними, приготовился к ответному действию.       Выстрелы не прекращались. Дазай бросил кинжал. Холодное оружие выбило из рук врага пистолет, а его остриё нанесло вред Фёдору. Из открытой раны алой струйкой потекла кровь. Послышались нецензурные русские ругательства.       Не теряя ни минуты, Дазай выскочил из укрытия, не обращая внимания на боль в раненой ноге, накинулся на Фёдора. Достоевский моментально отреагировал, перехватив руку детектива, ударил своей ногой оппонента в его больную ногу. Дазай не удивился наглости Фёдора и врезал ему коленом в ребро, повалив врага в траву.       Драку нельзя было назвать жестокой и продолжавшейся до смерти противника. Враги старались не причинять смертельные и тяжёлые раны друг другу, цель каждого — это остановить начатое, сделать это так, чтобы не выглядеть слабым или странным в глазах оппонента.       Дазай и Достоевский понимали, что проиграли в своей игре. Их игра могла окончиться только смертью одного из них, так как они антагонисты: Дазай, детектив, расследует преступления, а Достоевский, особо опасный преступник, считает, что цель оправдывает средства, поэтому любыми способами стремиться создать новый «идеальный мир». Никого из них нельзя было остановить не убивая. Достоевский не раз оказывался в местах тюремного заключения и благополучно сбегал, тогда, когда считал это нужным, Дазай также ловко выходил из трудных и опасных ситуаций.       С помощью хитрости и замешательства Дазая, Фёдор смог прижать к земле своего врага. Рука преступника слабо придерживает шею детектива, а палец другой руки, с которой в процессе драки Достоевский снял перчатку и бинты, чтобы обнажить своё маленькое оружие, расположен в нескольких миллиметров от сонной артерии оппонента.       Безумные сиреневые глаза с кровавым отблеском смотрели в спокойные карие.       Дазай смог прочитать врага, как открытую книгу, так как в тяжёлые моменты он всегда старался успокоиться и установить причинно-следственную связь, привлечь к логике интуицию. Причиной странного поведения Достоевского мог быть просчёт в плане, который приведёт к абсолютному поражению, поэтому Фёдор теряется, мечется, стремиться одновременно думать, как исправить ситуацию и устранить врага, но понимает, что всё тщетно. Учитывая, что умственные способности его и Достоевского равны, детектив приходит к другому выводу: характер прикосновений, удары, царапины, укусы в особые участки тела, целью которых не может быть убийство, а только временно обездвижить, вырубить, некоторые из них были совсем наигранные. Как враг не старался скрыть изменения своего пульса и дыхания, настоящих эмоций, которые проявлялись на короткое время, Дазай смог это заметить. Прямой контакт с телом Фёдора свидетельствует об их особой связи. — Вот и пришёл твой конец, Дазай, ты был достойным соперником. — Достоевский, я хотел бы тебе кое-что сказать… — Дазай сделал смущённое выражение лица. — Слушаю. — Ты лезвие к ногтю на гель-лаке закрепил, очень оригинально, — улыбнулся детектив, но намекая вовсе на другое. — Осаму Дазай, как же я тебя ненавижу, ты… — Достоевский закрыл глаза, казалось, что стыд никогда не мог испытывать такой подлец, как Фёдор, — сломал меня. — Ложь.       Дазай своей левой ладонью накрыл раненую кисть руки Фёдора, которая располагалась на его шее, уже не сжимая. — Если Королю объявлен шах, после этого он должен ходить, а не любая другая фигура, — Дазай улыбается, дразнит Фёдора. — Почему ты не можешь бежать… Вернее… Не хочешь.       Дазай пару раз провёл своей ладонью по тыльной стороне ладони Фёдора, тем самым смешивая свою и кровь врага. — Не всё так однозначно не правда ли, Фёдор Достоевский?       На щеку Дазая упала слеза. Детектив мог продолжить психологически ломать преступника, тем самым мстить за своих друзей, да в конечном итоге ловко и быстро убить, но он испытывал к Фёдору то же самое, поэтому не мог убить его, точно также, как и Достоевский. — Подлец! — Фёдор был удивлён, что это ругательство произнес именно он, а не кто-либо по отношению к нему.       Осаму Дазай ловко воспользовался ситуацией, пока Достоевский пытался сохранить то, что ему подсознательно дорого, он изучал его, но для этого пришлось рискнуть: сосредоточить своё внимание только на Фёдоре, стремиться нанести смертельные удары, которые могут убить или вывести из себя оппонента, в результате чего враг мог ответить тем же. Душа Фёдора Достоевского полностью обнажилась перед Дазаем.       Пока враг был в секундном замешательстве, детектив перехватил запястье Достоевского.       Фёдор никогда не испытывал ничего подобного к кому-то, как к Дазаю. Люди для него — шахматные фигуры, которыми он с лёгкостью пожертвует, когда это необходимо для достижения цели. Люди — средство не более. Он презирал их слабости, мечты, идеалы. Перед Дазаем Достоевский не чувствовал себя «демоном» как его называли преступники, полицейские, детективы… а простым смертным, таким же человеком, каких он презирал.       Достоевский смотрел на улыбку Дазая. Взгляд преступника не выражал никаких эмоций. Он знает. Он всё понял. Достоевский ощущал себя голым, униженным…       Дазай резко на себя потянул Достоевского. Их лица оказались на близком расстоянии. Каждый ощущал пульс и дыхание друг друга. Если бы Дазай надругался над болезненной слабостью Фёдора то, тот непременно бы нашёл пистолет, который обронил неподалёку, и пустил бы себе пулю в висок.       Дазай провёл своей рукой по волосам Достоевского, успокаивая. Он знает. Он всё понял, пришёл к умозаключению Фёдор. Дазай изучил Достоевского. В отличии от Фёдора, благодаря опыту общения с людьми, дружбы, взаимопонимания, его понятие психологии человека было шире, в этом было его преимущество над нелюдимым Фёдором, презирающим любое проявление эмоций, отрицающим чувства.       Фёдору не важно было: любит его Дазай, ненавидит, одержим или безразличен, испытывает отвращение или восхищение, по крайней мере, он хотел так думать, но когда Дазай флиртовал с официанткой или находился к кому-то неприлично близко, Достоевский испытывал новое для него чувство ревности.       Находившись в объятиях врага Фёдор, которого можно назвать хитрецом, подлецом и прохвостом, испытывал стыд за сломленную гордость. Его теория о том, что только дураки любить умеют разрушена. Ранее он хотел удалить эту ошибку, вколов себе что-то, что уничтожит эту глупость, но оправдывая себя тем, что избавясь от вредного, можно потерять нужное, не стал этого делать. — Ты соблазнил меня, доволен? — Вполне. — Дазай приподнялся, устроившись в сидячем положении, расположив у себя на коленях Фёдора, прижимая к груди, — Достоевский… — Осторожно, Дазай. Ты опасно близок к тому, чтобы сделать мне комплимент. Если твои друзья умрут сейчас по моей вине, что ты почувствуешь? — Достоевский сильнее прижался к врагу. — Ты… такой же как я? Мы одного поля ягоды, верно? — Я же сказал, — улыбнулся детектив, — тебе шах. — Уверен. — Несомненно. — Я знаю, чем всё закончится, Достоевский, можешь не сомневаться. — Хорошо. — Ухмыльнулся Фёдор. — Если мои люди раньше сделают то, что должны, или кто-то из твоих друзей навсегда распрощается с жизнью… — Ты кое-где просчитался, скоро узнаешь где, поэтому я абсолютно спокоен, — перебил его детектив. — Мне нравится твоя уверенность, пока твои друзья рискуют жизнью, ты обнимаешь очень опасного престу…       Не успел договорить Достоевский, как Дазай заткнул его поцелуем. От неожиданности Фёдор ухватился за пальто детектива. Оба врага ощущали приятное тепло от близкого контакта с друг другом. — Пожалеешь. — Не пожалею. — Прошептал около уха Достоевского Дазай, затем укусил его кожу вблизи ключицы. — Это ты сюда меня укусил на второй минуте нашей «жестокой схватки», — отшутился Дазай, вызвав румянец на щеках Достоевского. — Ты хорошо целуешься, где научился? — Дазай, не претворяйся, я знаю это был ты. — Что. Ты? — Отсрочил моё прибытие в ад, тогда в тюрьме, мне достаточно одного раза, чтобы понять, как это делать, у меня хорошая память.       Достоевский был уверен, что не по случайности или по милости Гоголя не погиб при побеге. В состоянии лёгкой комы он ощущал те же желанные губы, те же прикосновения. Детектив вынуждал Фёдора вспомнить это, тогда Дазай поделился противоядием с ним. «Вот безумец» — думал Достоевский. Они могли умереть оба от недостатка антидота. — Ты же знаешь кто я, Дазай, зачем ты это сделал?       Детектив не ответил.       Добро не может существовать без зла. Они дополняют друг друга, но это не про Достоевского и Дазая. Они больше напоминают СССР и США. Также как сверхдержавы, которые отличаются от остальных влиянием на мировой арене; возможностью диктовать свою политику, идеологию, экономику, враждуя друг с другом из-за разных взглядов, чтобы подчинить или сокрушить врага, даже при том что равная сила не позволяет биполярный мир сделать однополярным, вечная борьба приведёт к гибели одной стороны, не умом, так хитростью.       Дазай и Достоевский не системы, не понятия или идеологии, а прежде всего люди, незаурядный интеллект и разные взгляды на мир столкнули их в борьбе, после поражения противника победитель будет одинок среди других людей, равные способности вызвали интерес, который перерос в зависимость от друг друга. — Ты хочешь быть своим среди людей, пытаешься понять окружающих, расположить их к себе, носишь маски: за образом шута ты прячешь себя настоящего… неполноценного человека, верно? — Ты, человек с синдромом Бога, Достоевский. Согласись, тебе льстит название организации, членом которой ты являешься: «Смерть Небожителей», молишься Иисусу Христу и грешишь, чтобы просить прощения и убивать снова, считаешь, что имеешь право совершать преступления, ради достижения своей цели, верно? – детектив ответил риторическим вопросом. — О моих грехах не беспокойся, я за это отвечу позже… Я знал на что шёл.       Они оба друг друга поняли. Дазая нельзя назвать добром, также как и Достоевского злом. Они близкие понятия к крайностям: к положительному и отрицательному.       Достоевский потянулся к губам Дазая. Уже терять было нечего. Карты раскрыты. Детектив улыбнулся, разрешая Фёдору прикасаться к нему, как он пожелает, так как сам того хотел. Достоевский поцеловал Дазая страстно, от этого небрежно.       После поцелуя у обоих мысли путаются, ощущается жар и учащённое сердцебиение. Маски полностью сорваны. Они поняли, что говорить откровенно могут только при тесном физическом контакте.       Дазай поглаживает волосы Достоевского, успокаивая. Фёдор положил свою голову на плечо врагу и прошептал без притворства: «хочу тебя». — Здесь, — улыбнулся Дазай и поцеловал его в макушку. — Нет, не здесь, просто…хочу тебя, — ответил Достоевский, — если ты хотел меня проверить, то знай, что я ещё не сошёл с ума и соблюдаю нормы приличия. — Я рад. — Достоевский, пойдём к пруду, я не хочу умирать болезненно от заражения крови.

***

      Двое силуэтов обрабатывают раны друг другу с заботой и бережностью. Их нельзя назвать врагами, коими они являются. Они говорят, смеются, спорят. — Мы ещё поиграем, но только в другую игру. Только ты и я.