любовь валета и десятки

Обшарпанные наушники старенького плеера держаться не то чтобы на божьем слове, а скорее на его дыхании, которое так зыбко и непостоянно: кажется, еще немного и сломается что-нибудь к чертовой матери. И будто после этого нихуя нельзя будет починить. Корпус пластикового плеера, каких еще в СССР по одной штуке на квадратный километр, пищит и тихонечко заводит кино, от которой Варя просто без ума и готова крутить их по магнитоле сутки напролет, глотая сладкий баббл гам и куря в окно папины папироски, которые лежат на его столе в рабочем кабинете. Он сам её иногда слегонца ругает за курение, а она лишь лениво отмахивается со словами "все мы душегубы, бать, не начинай". А когда она целый день читает книжки на кровати и где только угодно, в комнате пахнет пряным-пряным табаком, запах которых просачивается через щель у двери и только сильный поток воздуха с улицы, который приносит еще и кучу дорожной пыли и прочей хуеты, от которой потом кашляешь как придурошный. — Эй, Валет, сегодня порубимся на переменке после алгебры? Там Пес и Дурак должны быть, если понимаешь о чем я, — тормошит за плечо Варю её хороший одноклассник Ильюшка, которого все так ласково зовут, потому что до пятого класса мама его за ручку водила до школы и, заботливо поправляя шапчонку на темной голове, говорила теплое "Хорошего дня тебе, Ильюшка". — Да, только ненадолго, а то мне скатать еще примеров надо, — говорит девчонка, пока закрепляет сладкую сигаретку за ухом и снимает наушники с головы, вешая их себе на слегка загорелую и плотную шею. Под ногами бегают бешенные мелкие, которым проще сбить тебя самого с ног, нежели быть самим сбитыми. У стен жмутся ребята поскромнее, а самые задиры носятся так, будто у них есть нескончаемая батарейка с энергией, которую они подзаряжают с помощью пирожков в столовке и стакана чая. Первый урок литература. Из всего сонного класса, половина которого широко зевает, а другая половина еще досыпает свой десятый сон, работает только одна Варя, которая, фактически, общается со своей учительницей едва ли не по-дружески, иногда переходя на ты и ни капли не стесняясь этого. Что ей стесняться перед единственной женщиной, которую она так искренно и глубоко любит? — Ты куда поступать собралась-то? — спрашивает после звонка литераторша, убирая бумаги и всякие тетрадки со стола и уже подготавливаясь к другому уроку. — Да вот думаю, может в педагогический или на культуролога. А может и на то, и на то! — отшучивается Валет, пока собирает все свои вещи в рюкзак и достает из-за уха сигаретку, которую позже скурит в местном туалете в одной из кабинок, попутно списывая примеры по алгебре, чтобы продолжать поддерживать свою репутации хорошистки и вообще любимицы учителей, которая сигарету ни разу в рот не брала, с мальчиками только в щечку целовалась и вообще книжки читала да уроки делала, тихонько сидя в своей комнатушке и особо никого не трогая. Дорога до туалета длинная, и Валет принимается считать шаги: один, два, три, четыре...тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять и наконец-то ручка двери опускается вниз, а ноги ведут девушку к знакомой кабинке, а её уши слышат знакомые голоса и смех. — Девчонки, сегодня Алексеич какой-то чудной, — говорит беловолосая девчонка с прозвищем Мулан, так как когда-то принесла в школу маленького бумажного дракончика под чехлом и носит его до сих пор. — Да уж, может, с бабой своей поссорился? — предположила Шера, которая подмигивала всем симпатичным мальчишкам и даже мутила с какими-то хулиганами, которые, по её словам, были самыми романтичными людьми в мире и задаривали её комплиментами, хотя сами курили дерьмовые сигареты за школой и плевались на асфальт около отцовских тачек. Валет поджигает сигарету и, сделав порядочную затяжку, выпускает кольца дыма изо рта, которое сизым облаком растворяется в душном воздухе комнаты. Узкая кабинка с трудом вмещает всех и сразу, и кому-то приходится сидеть на полу, чтобы освободить место другим и самим подышать. — Она у него истеричка, как я знаю, — неожиданно встревает Валет со своими комментариями, — наверное, очередная семейная стычка на почве истерии его молодой аспирантки и, по совместительству, жены. — Да мне до пизды и алмазно накакать, какие у них там стычки. Люби выебываться - люби и пизды получать за свои выебоны. Докурив сигарету и выкинув окурок на пол, предварительно оттоптав его кроссовком, девушка села на пол и достала две тетрадки: одну свою, с едва выполненным домашним заданием, и вторую, которая принадлежала ее однокласснику, который был готов за сигарету и огонек не то что тетрадку с домашкой дать, а родину продать вместе со всеми государственными тайнами. Алгебра прошла скучно: Валет почти не следила за тем, что происходит на доске, крутила ручку в пальцах и летала мыслями где-то далеко, совсем не в этом классе, и даже не в школе. Однако пару раз Валет все таки вызвали к доске, пускай мозги перед партией разомнет, ей полезно. Была она девчонкой не глупой, особенно если это касалось всяких тригонометрических уравнений и примеров, которые заставляли мозг думать на три шага вперёд, пересчитывать все свои ходы и миллион раз думать, что и как сделать. — Умница, ни единой ошибки! — похвалила ее математичка, ставя красную и жирную пятерку в журнал; Валет краем глаза посмотрела на все свои клеточки рядом с собственной фамилией и ухмыльнулась половине пятёрок и оставшейся части четвёрок. *** — Эй, Валет, иди сюда, — говорит знакомый низкий голос, который девушка узнает из тысячи. Девушка заходит в тихий закуток, который открыла она и ещё компания из трёх мальчишек для игры в карты и отсутствия лишних пар глаз учительниц и завучей. Всё-таки, училась Валет в какой-то элитной гимназии, в которой жестко присекались всякие попытки азартных игр, курения и алкоголя. Однако самой девушке было до лампочки на всякие там запреты и она спокойно курила в туалетах и не особо парилась по поводу наказания. Это правила ложились под нее и ласково раздвигали ножки, а не она опускалась под них, запрокидывая голову назад и приоткрывая губы. — На что сегодня играем? — Валет привычно уселась на скамью, доставая из упаковки пластинку жвачки и закидывая ее в рот: ритмичные и монотонные движения ртом помогали сосредоточиться и настроиться на игру. — А на что хочешь? Но у нас тут, чай, не столовка, пирожки загадывать нельзя. — посмеялся длинный, как палка и блондинистый мальчишка из параллельного класса по кличке Пёс(однако же сама кличка была для него не обидна, да и употреблять ее могли только его близкие друзья и вообще ближний к нему круг). — Пачку сигарет моих любимых, — подмигнула ему Валет, заигрывающе кладя голову на плечо юноши и поднимая на него свой темноватый взгляд. Колоду стали раскладывать на каждого игрока: девушка пересчитала свои шесть карт, быстренько просчитала все возможные комбинации с козырями и сделала пузырь из жвачки, тут же укусив его за основание и скрыв в полости рта. Партия шла хорошо: Валет удачно отбивалась, карты менялись с бешеной скоростью и неподготовленному игроку было бы сложно определить, где прошлый проигрыш, а где уже следующий. Валет была настоящим мастером игры и никто в школе не мог с ней соревноваться в такой скорости и сообразительности. — Добивающий! — победным голосом сказала Валет, выкидывая последнюю свою карту: валет, который постоянно оказывался самым последним в её стопке карт и который был смертельным оружием против её противников. И никто никогда не мог догадаться, почему последней картой от девушки выпадает валет, и не важно какой масти. Сколько раз они меняли колоды, внимательно следили за тем, как она мешает и раскладывает карты, чтобы увидеть какой-нибудь изощренный трюк её ловкими и цепкими руками. — Тащи сюда сигареты, Дурак, будем победу после уроков праздновать, — она хлопнула Дурака по плечу и засмеялась. Забрав свою победную пачку Мальборо, которую обычному советскому школьнику было раздобыть крайне трудно, особенно с условием того, что на восемнадцать лет сам подросток мало тянул, Валет уже думала идти на оставшиеся уроки, как её остановил Пес за плечо: — слушай, Валет, тут мой брат и его знакомая квартирник устраивают...Не хочешь прийти? — он посмотрел на неё с надеждой, — все свои; песни попоем, вина выпьем по бокальчику, покурим. Сегодня они эту штуку устраивают... Если не занята, то может, придешь? Валет прикинула на секундочку, что ей надо сделать вечером из домашки, а что прочитать из книжек, которые она еле как доставала из библиотеки и никогда не возвращала назад: то ли забывала, то ли просто не хотела отдавать книжки, которые ей сильно нравились и она что-то писала на полях, выделяла и вообще превращала порой страницы в какие-то художественные полотна с рисунками местностей, персонажей и событий, которые происходили в произведении, и, кивнув каким-то своим личным мыслям, ответила: — Да, я подойду. У тебя дома? И во сколько? — Часов в шесть подбегай, — кивнул ей Пес и вернулся к компании, которая раскладывала еще одну партию. Пес вообще был человечком прикольным: на уроки не ходил, сигареты за школой курил, в картишки играл когда ему заблагорассудится и слал всех на хуй когда его пытались загнать хоть в какие-то рамки. С Валетом они были давними друзьями: первую сигарету в 13 она скурила именно с его рук, и первый поцелуй тоже отдала ему, ссылаясь на то, что сделала это от большой скуки и его симпатичного личика, от которого все девчонки сходили с ума и вешались ему на шею, в то время как он влюбленно вздыхал в сторону Вари, которая, по его словам, курила и материлась очаровательнее всех этих девчонок миллионы раз. Тот юношеский поцелуй он запомнил на всю жизнь, и пока у Вари не было никаких молодых людей на горизонте, они целовались когда угодно, и однажды все дошло едва ли не секса, но помешал отец, который раньше вернулся с работы и показательно медленно открыл дверь в комнату, где на большой кровати парень и девушка лежали чуть ли не голыми: у Вари был расстегнут лифчик, а у Пса спущены штаны и белье. Отец только смеялся с этого случая и никак не злился ни на Варю, ни на Пса. *** Мы танцуем так тихо, ведь мы одни, Мы танцуем так яростно, ведь мы одни. Бежевый дом десять этажей подсвечен изнутри яркими желтыми пятнами люстр, ламп и какими-то ещё источниками света. Люди в домах нашли свое теплое и уютное место в своих кормушках, углах, закоулках. Но душа Валета все ещё блуждает среди всех больших зданий, летает по ночному небу среди тяжёлых сумеречных облаков, трогает руками бледный месяц и падает вниз, почти касаясь асфальта кончиками пальцев. Она всё ещё не может найти свое место, свой теплый уголок, где будут ее всегда любить, вне зависимости от того, как она будет говорить, думать и выглядеть. Она любить хочет так, чтобы до дрожи в коленках и слез перед глазами, и чтобы до долгих бессонных ночей, до телефонных звонков и писем на несколько страниц, ведь столько хочется сказать и столько ещё предстоит. И чтобы поцелуи такие, как в кино: мягкие, теплые, дарящие хотя бы иллюзию безопасности и чего-то хорошего в жизни. Хочется так, чтобы до красных шей и багровых пятен на теле, хочется так, чтобы обнимать по ночам, да так крепко, чтобы ребра сдавливало. Чтобы хотелось плакать громко и навзрыд в руках друг друга, чтобы гладить волосы и щеки, стирать тонкие дорожки солёной жидкости, чтобы целовать щеки горячие и руки бледные к своим губам прикладывать. Но пока у нее в сердце была зима, колючая и холодная, облизывающая своим шершавым языком красные и горячие щеки Валета, кутающая ее тело в свои ежовые и едкие рукавицы, заставляя ежиться от холода и стучать неровными зубами друг о друга. — Какие люди! К нам пожаловала её величество Валет, — с порога её приветствует Дурак, расходясь в величавых и слегка шутливых поклонах до самого пола, которыми он выражал свое уважение к девушке и её обществу. — и, судя по всему, она останется с нами до победного конца! — Дурак! — взвизгнула девушка, когда на неё набросились с крепкими объятиями и таким же дружеским поцелуем в щеку, который остался теплым и мокрым следом на загорелой коже Валета. — Прошу в нашу скромную обитель, ваше высочество! — он открыл перед Варей дверь в комнату и последовал вслед за ней, указывая на место рядом с длинноволосым мальчишкой, который о чем-то очень оживленно болтал со своим другом. Этого мальчишку она точно видела в школьных коридорах, замечала в своем классе на задних партах и иногда слышала его сдавленный смех с другого конца класса. Иногда он нес полнейшую хуйню, от которой ей невыносимо хотелось дать ему подзатыльник и сказать, чтобы заткнулся. Валет величаво прошла вперед, доставая из пачки мальборо сигаретку и коробок спичек (она любила курить от спички, а не от бездушной серебряной зажигалки, в которой не было ничего красивого) и зажгла сигарету, сразу делая затяжку сладким, по её мнению, табаком, от которого она размаривалась, становилась добрее и гораздо общительнее с незнакомыми людьми, нежели была до этого. Курить она начала в тринадцать, когда случайно попросила Пса дать ей попробовать. Допробовалась до того, что дня без хорошего табака провести не могла. — Бездельника давай! — закричала она, когда середина сигареты уже была в пепельнице, а легкие привычно наполнялись тягучим густым дымом. Варя откровенно кайфовала от этого ощущения в груди, от этой теплоты, которая внутри все заливала, как сладкая и горячая карамель. Тонкие пальцы тронули струны стройной желтой подруги гитары, уже немного пошарпанной и слегка расстроенной, но это не мешало ребятам петь на ней самые популярные песни и сочинять новые буквально на ходу, не стесняясь редкого молчания и затупов вроде "откуда мне знать, что петь?". Строки сами вылетали изо рта и ложились на ноты, будто в постель, засыпая там и увековечивая свои буквы на простыне из звуков и мелодий. — Гуляю! Я один гуляю! — запели все хором, зажмуривая при этом глаза и открывая рты так широко, как только могли. Что дальше делать, я не знаю. Нет дома. Никого нет дома. Я лишний, словно куча лома, у-у. Я бездельник, о-о, мама, мама, Я бездельник, у-у… Я бездельник, о-о, мама, мама. В толпе я Как иголка в сене. Я снова человек без цели. Болтаюсь, Целый день гуляю. Не знаю, я ничего не знаю, у-у. Я бездельник, о-о, мама, мама, Я бездельник, у-у… Я бездельник, о-о, мама, мама. Все голоса этого маленького, комнатного и крайне тесного оркестра звучали по-разному: были слышны тихие, громкие, низкие и высокие, где-то на задворках комнаты гудели басы, а им вторили фальцеты... Среди всех этих разных, ярких и выделяющихся голосов голос Валета был слышен каждому: она танцевала-танцевала-танцевала, почти не останавливаясь кружилась по комнатке, ни разу не задев никого носком своих кед. Никто не танцевал так, как это делала она. Если ты мог увидеть ее в танце, считай, ты благословен на остаток своих пыльных дней юности. Она будто не видела быстрых, бегущих перед ней дней, не слышала криков, голосов. шепота откуда-то извне. Она навсегда останется такой юной, прекрасной, красивой и певучей девочкой, которая курит сигареты за школой и читает классиков на уроках, цитируя их по памяти и никогда не запинаясь при этом. Когда она плачет, то только лучший друг может её успокоить, обнять, прикоснуться к ней и поцеловать в растрепанную макушку, прошептав что-то вроде "тише-тише, милая, все пройдет, все заметет снегами". И она, блять, верила что все когда-нибудь заметет белыми снегами, покроется ледяной толстой коркой и забудется навсегда, никогда больше не напоминая о себе никакими признаками. Больше всего на свете она ненавидела одиночество, но близко к себе никого не подпускала. Боялась ножа в спину и кровавого предательства. — Валет, как и всегда, прекрасна, стройна и грациозна! — Пизди больше, Дурак! — засмущалась Валет и тут же толкнула его ладонью в крепкую грудь. Он сразу же перехватил ладонь и поднес загорелую кожу к красным губам. — О-о-о-о...— пронеслось по комнате, когда Валет резко впилась в губы Дураку требовательным поцелуем и запустила руки в отросшие темные волосы, которые были до середины лица Дурака. Руки Дурака поползли вверх к талии девушки, но тут какой-то голос крикнул: — Эй! В комнату другую идите, голубки! Заебали лобызаться. Земфира — Злой человек. Я злой человек, злой человек Я злой человек, злой человек Я твой человек, твой человек Смотри на меня, падает снег Они влетают в комнату, Сережа прижимает её с силой к стенке и надавливает всем весом своего тела. Он худее её, но гораздо шире в плечах и превышает её по физической силе, поэтому ему не трудно удержать девушку своим весом. Он почти полностью заслоняет ей обзор на комнату и пути к отступлению. У Вари на задворках сознания (пока что ясного) начинает маячить краткое, но тревожное предложение "здесьопаснонамплохонадоуходитьбежатьспасатьсякчертовойматери", но она думает что это всего лишь реакция организма на неожиданную прелюдию и прилив чего-то сладкого, убийственного и крайне притягательного в её тело, каждую клеточку юного тела. Раствор ядом разливается по нервным окончаниям, не давая нормально пошевелиться и блокируя хотя бы какие-то механизмы обороны. Она не может сдвинуться с места. Руки расстегивают девичий бюстгальтер и срывают его с большой и пухлой груди. — Падает снег... — Варя тыкает пальцем в потолок и выжидает удобную секунду, чтобы выбежать из комнаты. Уловка срабатывает и Валет скрывается за дверью, быстро убегая из квартиры на лестничную площадку, едва успев захватить обувь и куртку с сигаретами внутри. Ребята видят ее, с лифчиком в руках и в рубашке, сквозь которую просвечивают соски. Они понимают, что Дурак только что пытался изнасиловать Варю. Вниз по ступенькам, перескакивая через одну и чувствуя бешенное сердце в глотке и ушах. Ноги почти немеют. Наконец-то она внизу, стоит на темной улице под козырьком подъезда, пока льет проливной дождь и мигают огни проезжающих машин. Они кажутся большими и пугающими, будто сейчас поглотят тебя своим едким желтым светом и ты больше никогда ничего не увидишь на этом свете. Вдруг дверь подъезда открывается и Варя слышит шаги: шаркающие немного, тяжелые, уставшие. Отдышку слышит, сразу видно, человек спешил вниз. Неужто за ней? Кто-то касается плеча и осторожно давит пальцами на ямку у ключицы. Валет вздрагивает и оборачивается. Тот длинноволосый мальчишка, который сидел рядом с нкй в кругу, так завороженно наблюдая за ней и не отрывая глаз с её движений. Он беспокоился за неё? Что он тут делает? А как же ребята? Послал его кто-то? — Испугалась? — Отьебись. И без того паршиво. Следует мягкая и почти незаметная ухмылка в левой части рта, а сам парень встает теперь перед лицом Валет. — Отвечая твоим мыслям, которые очень хорошо видны на твоем лице: нет, никто меня не присылал, сам пришел. И да, беспокоился. Немножко. Это "немножко" просто убивает Варю и она наконец-то поднимает затуманенный взгляд и видит глаза. Зеленые такие, блестят, как у кошки в темноте. А внутри будто лесок спрятался: сибирский такой, глухой, какие обычно в тайге бывают. Варя когда-то была там с папой и, может даже, мамой. Они там грибы собирали и играли в прятки. Папа возил ее на плечах и щекотал живот девочки. Тогда она была счастлива. В глазах малахит. В глазах зелень дремучей тайги. В глазах - бескрайнее зеленое море. — Тебя проводить? — Бати дома нет. Ключей тоже. Я хотела остаться здесь ночевать, но, как видишь, мой вечер и план жестко обломали. Еще и дождь проклятый. И податься мне некуда. Никита думает с секунду и выпаливает самое рискованное, но чертовски соблазнительное предложение. — Может тогда ко мне? Добежим быстренько, тут точно недалеко. У меня никого дома, родаки до понедельника улетели на дачу. Валет замялась: не каждый встречный-поперечный будет тебе предлагать пойти к нему домой в дождь и говоря что родителей дома точно нет. Он вообще был ничего такой: длинные темные волосы, которые слегка вьются на концах, ухо проколото и в нем блестит серебристое колечко сережки; руки тонкие-тонкие, в обхват двух ладоней, и вены голубые, чистые такие, васильковые. Такие бывают только в анатомических театрах и по таким легко изучать круги кровообращения. Варя пару раз там бывала под видом студента-медика вместе с одним знакомым, который учился в МГУ и решил протащить свою подругу на одно такое представление, чтобы показать, чем там живут медики и в чем ковыряются каждый день. — Не обманешь? — Крест даю. На шее у него блестел серебряный крестик на тонкой цепочке со звеньями. Такой Варя видела впервые: он был выполнен искусно и тонко, было хорошо заметно мастерство создателя. Варе почему-то захотелось поцеловать эту незамысловатую фигурку на чужой груди и поймать ее зубами, если такая возможность представится. — Хорошо, погнали. Варя застегивает лифчик под рубашкой, потом все пуговицы на одежде и куртку. Куртка теплая, всегда грела девочку в холодные вечера до ноября. Пахла отцовскими сигаретами и книжками в дипломатической библиотеке. Варя часто там бывала, когда папа не мог её оставить дома одну. Там она много читала, перелистывала тяжелые страницы больших и толстых книг, тыкала пальчиком на редкие картинки или надписи, сделанные курсивом. — Руку мне дай. Так теплее будет. — внезапно говорит Варя, протягивая руку и цепляя мизинцем кончик чужого пальца. Никита резко берет ее руку, сжимает в своей и бежит под проливной дождь. Капли тут же попадают всюду: то в нос, то в глаза, стекая по лицу и заставляя фыркать от неприятной влажности на лице. Ноги сразу же срываются на быстрый бег, чтобы успеть за темпом чужого бега, который выбивает из легких весь воздух, заставляя бежать на каком-то автоматизме и открывающемся втором дыхании, которое бьет по ногам палками и заставляет бежать еще быстрее. Холодный и хлесткий дождь бьет по щекам, голове, волосы становятся тонкими как противные сосульки, с который стекают капли дождя. Гадость, думает Варя, но бег не останавливает. Бежит, что есть мочи и на сколько хватает дыхания в резервах организма. Чужая рука сжимает ее пальцы, трет костяшки на ладонях и успокаивает будто. А Варя не маленькая, её успокаивать нечего. — Почти добежали. Еще один поворот и мы дома. Ночью был поцелуй. Были ласки. Были стоны и тихие признания в любви. Ночью была любовь, от которой у Вари дрожат коленки и бегут эндорфины по венам.