Esquire. Ноябрь.

х х х Белый текст поверх черного экрана, сначала появляются иероглифы, затем, под ними, перевод на английский: Правила жизни. Выпуск I. Китай. Тайвань. Гонконг. Лондон. Тайвань. Преданность. Мудрость. Кофе. Любовь. Тёмный фон. Два кресла стоят друг перед другом, их разделяет небольшой низкий столик. Светлое дерево, столик лёгкий на вид. От картонных стаканчиков расползается туман пара. Крепкое американо на двоих, одно с сахаром, другое — без. Камера фокусируется на стаканах. Фоново — шум работы съемочной команды. Кто-то переговаривается, кто-то кашляет, режиссер даёт указания. В кадр входит Сяо Чжань, занимает кресло справа. Костюм цвета светлого графита, белая рубашка, чуть взъерошенные и зачесанные назад волосы. Правая рука — два кольца. Одно на указательном, другое на безымянном. Cartier без изысков и камней. — В каком есть сахар? А, хорошо. Спасибо. Вы добавили… а. Да-да. Принесёте? Остынет. Сяо Чжань устраивается в кресле удобнее, подтягивает к себе один из стаканов. Приносят крышки. Он накрывает тот стакан, что подальше, отодвигает от себя. Пьет, так и не закрыв, тот, что без сахара. Худощавая фигура стилиста появляется рядом, тот поправляет прядки волос Сяо Чжаня, наносит лак. Сяо Чжань невольно морщится, благодарит с улыбкой, как только стилист отходит. Голос из динамиков: «Выставите свет по господину Сяо, спасибо». Приносят смартфон. Последняя модель apple в прозрачном чехле. Чжань кивает в знак благодарности, пьет ещё немного кофе, набирает сообщение. Смена кадра. Крупный план на пустое кресло. Массивное, обтянуто тёмно-кирпичной кожей, маленькая треугольная подушка цвета бордо. Голос из динамиков: «Господин Ван уже в холле». Шуршание. Микрофон стараются спрятать так, чтобы не было видно. Выбирают потолочный. Кадр застыл на микрофоне под потолком. Голос Сяо Чжаня: «Опаздываешь. Как не стыдно, лао Ван». Смешок. Голос Ван Ибо: «Замечательно выглядишь. Как не стыдно, гэ». Черный экран. Белый текст. Одно слово. Китай. Первые секунд десять: молчание. Ван Ибо располагается в кресле вальяжно, почти неприлично, ноги разведены, руки лежат на подлокотниках. Пальцы правой легко поглаживают кожу, затем замирают. Простая, белая футболка, тёмные джинсы. Крупные наручные часы на правой, платиновый сплав, классика. Кольца. Под футболкой видно очертание подвески. Волосы — топлёный шоколад, отросли сверх стандарта. Чжань закидывает ногу на ногу, сцепив пальцы на колене. Столик между ними исчез. Чжань улыбается и качает головой, первым отводит взгляд, затем выпрямляется в кресле, опустив ногу. Ван Ибо наблюдает. Улыбка спокойная, с ленцой. Чжань прочищает горло и жестом предлагает ему начать, но Ибо только кратко качает головой, мол, нет уж, давай ты. Чжань вздыхает, бросая на него взгляд исподлобья, и снова устраивает ногу на ноге, только теперь другую. Покачивает носком, сцепливает руки в замок и смотрит куда-то перед собой, говоря с пустотой: — Китай… Я сейчас буду говорить только от себя, но ты поправляй меня или добавляй что-то… Китай… это сложно. У всех разная картинка в голове. Китай очень не равномерный. В нём есть абсолютно всё, но долгое время всё это варево было прикрыто одной красной крышкой. Но если кастрюля кипит, крышка рано или поздно слетит. Политика Китая… больше призвана держать огонь так, чтобы только чуток закипало, а пены не было. Если ты живешь только в рамках одной провинции, это один Китай, да даже один язык, и он вовсе не стандарт, нет такого языка «китайский язык», люблю уточнять это… М-м. Если выезжал хотя бы в три провинции — уже знаешь больше, но всё равно… Если мотаешься по всей стране — ты близок к успеху. Но нужно ещё говорить с людьми. И видеть со стороны, то есть — вообще выезжать из Китая. Быть при этом открытым миру, а то, знаешь, как часто бывает… из Китая выехал, но в нём остался. М-м… то, что случилось за последние несколько лет, все события… это удивило нас куда больше, чем остальной мир, который имел возможность наблюдать. Не быть внутри. Я думаю так. И нет, в Китае никогда не будет возможным придерживаться какой-то из существующих систем. Никакой демократии, она тут тоже не получится, да и, скажем прямо, изжила себя. Я говорю сейчас только про материковую часть, если что. Да. Как бы ни строилась дальше жизнь, это будет нечто… новое. Химера из всего, что было придумано раньше. М-м. В этом контексте я хочу быть и свидетелем, и прямым участником. В мире есть такой стереотип, довольно обидный, что мы не можем придумать ничего нового, но умеем улучшать то, что уже придумано. — Сбрасывают со счетов все достижения, да? — Да, как-то так. Но в этом есть доля истины. Достижения, я имею в виду оригинальные, уникальные достижения, а не доведения до ума креативной мысли… у нас были возможны, когда было больше свободы. Сейчас это покажется странным, но Китай… до того ряда ошибок, но с точки зрения науки, религий, мировоззрений, он был очень свободен. Ну, понимаете, в том смысле, что не было запретных тем. Развитие возможно только в таких рамках. Как только появляются табу — всё. Это касается и искусства в том числе. Есть какое-то мнение, что рамки что-то там стимулируют, в борьбе рождаются шедевры… дурость. Моё мнение — дурость так считать. Всё работает иначе. Оковы не стимулируют, они атрофируют. Начинаешь даже запрещать себе думать. — Ты запрещал? — Запрещал. Как механизм самосохранения, знаешь? Не думать, делать то, что можешь… — Там, где есть сейчас. Да, вроде того. — Ты запрещал себе намного больше или вообще ничего не запрещал? — Мне было нечего запрещать. Я никогда так не размышлял. Не считал себя в контексте. Для меня Китай не имел долгое время никаких других сторон, просто, это мой дом, это мои люди. Политика отдельно, жизнь отдельно, всё отдельно. Потом понял, что это удобно не для меня, а для как раз других, но как-то… что с того. Каждый делает свою работу, я отвечаю за свою, они — за свою. Был какой-то момент осознания… когда начались события… что те, кто в политике, вообще не видят ничего о людях и не понимают, как это работает. Вроде, жили же там же, ели ту же еду, ходили по тем же улицам, праздновали те же праздники. А как будто толстое стекло между ними и остальными. Это как-то удивило. Когда я стал встречать этих людей ближе… знаешь, за бешеные бабки хореографию дочери поставить, на день рождения руку пацану пожать и на мотоцикле прокатить… и отказать не можешь. Студия за тебя договорилась и деньги уже получила. Смотрел на них и понимал, что они какие-то оторванные от реальности. Ещё больше, чем я сам. Думал, может… я ведь формировался в Сеуле, понимаешь? Да ещё в довольно специфических рамках. Это до сих пор на меня влияет. Но ещё это дало возможность видеть со стороны, как ты выразился. — Понимаю. Какой у тебя был самый дурацкий случай? Вот это вот, с праздниками. Без имён. — Одна хотела, чтобы я из торта вылез. Кстати, была нашей совместной фанаткой. — Ты не вылез и она перестала ею быть? — Не вылез, но нет. Просто ей этот торт порезал. У тебя бывали? — У меня в этом смысле было больше выбора, я от такого всегда отказывался. Только если не какие-то высокие чины, там, сам знаешь… — Я тут понял, что мы с тобой практически никогда не обсуждали эту сторону работы. — А что тут обсуждать, такое забыть поскорее хочется. Ладно, я драматизирую. Не знаю, как-то не заходила речь? — Не заходила. Знаешь, мне еще нравится, что… больше какой-то идентичности появилось, да? Гордость, возрождение культуры, всё, что пытались уничтожить когда-то… хорошая тенденция. Не искуственная. Если не упасть в крайность. — Всё хорошо, если в крайность не падать. Мы тут, в Тайбэе. Тут умудрились и не терять всё то, чего мы достигли, спасали предметы искусства, самих творцов… остальной мир спасал. Страшно подумать, если бы не удалось спасти так много. Конечно, на материке тоже спасали, но это куда сложнее… Кем бы мы были? Если бы всю память стёрли? — Кем-то, кем бы сказали нам быть. В этом, кажется, и был смысл. — М-м. Да. Мне вообще не нравится это суждение… стереотип. Что все тут пустоголовые, орущие, идейные, легковнушаемые… Кажется, это мнение уже поменялось за последние годы. — Мне понравилось про кастрюлю с красной крышкой. Надо куда-то в заголовки. Какой мы суп, Сяо-гэ? — М-м. Не уверен, какой именно, но точно знаю, что очень острый. Взаимные улыбки. Вздох Сяо Чжаня, взгляд куда-то поверх и правее камеры, крупный план на Ибо. Наблюдает, улыбается. Опускает взгляд, затем снова смотрит. Смена кадра. Левая рука Сяо Чжаня сжимает подлокотник. Черный экран. Белый текст. Одно слово. Ремесло Ван Ибо чуть привстает из кресла, чтобы достать из-под спины подушку. Устраивает ту на коленях, затем пытается куда-то деть, протягивает ассистенту — копна карамельных волос мелькает в кадре, и тут же исчезает, — Ван Ибо прочищает горло и снова откидывается на спинку. Чжань жестом приглашает начать, и в этот раз Ибо ему не отказывает. Склоняет голову набок, думает, немного ведёт пальцами по губам, затем смотрит на Чжаня, чуть вскинув подбородок. Одними губами: «Сложно». Сяо Чжань улыбается мягко, локоть упирается в подлокотник, чтобы рука могла поддержать голову. Указательный палец ведёт к виску, большой поглаживает по линии скулы. Чжань ждёт, не пытаясь подсказать вступительное слово. Ван Ибо снова коротко прочищает горло, сглатывает. Кадык ухает вниз, возвращается на место. — Люди до сих пор часто говорят про талант. Мне всегда казалось это… обесцениванием. Может, неосознанно, но люди говорят так, как… как оправдание тому, что видят. «Он так крут, потому что талантлив». Как будто это… какая-то такая, данная тебе с Неба, черта. Ты с этим родился и вот потому ты так успешен. Талант. Чушь ведь полнейшая. Да, какие-то данные важны. Для определенных занятий в особенности. Но талант… это такой ничтожный процент от всего. Меня часто задевало, что… знаешь, это было продуманной фишкой моего имиджа, на которую я не был согласен, но создавалось это поп-медийное ощущение, будто бы мне всё дается легко. Я потом стал настаивать показывать обратную сторону. Ругался страшно. Ты знаешь, как я могу. — О, да, я хорошо осведомлён. — Угу. Снимал влоги, как по двести раз сбиваю локти. Показывал, что я тоже человек. Не для того, чтобы меня пожалели, или ахнули там, восхитились. Конечно, в итоге именно это и происходило чаще всего. Мне было важным показать, что если я обычный человек, вот, честно, самый обычный… то и другой способен добиваться подобного. Просто пахать нужно. Нет никаких секретов, никаких волшебных генов, ослиных хвостов… — Ослиных хвостов? — Да это бабушка моя. Была убеждена, что так привлекается какой-то дух таланта. Не знаю, как это работает, просто вспомнил… — Такого ещё не слышал. Это какая-то Лоянская фишка? — М-м. Вроде того. — Обожаю твою бабушку. — Поверь, это очень взаимно, тобой она гордится больше. — Ты не знаешь, что она говорила мне о тебе, так что не думай, что это так. Тобой очень гордятся в семье, лао Ван. — Ну, теперь я точно в этом уверен. Что сам скажешь? — М-м… не считаю себя ни талантливым, ни особенным. До сих пор. Считаю, что я наглый. Для того, что я сделал, понадобилась именно наглость. Разорвать эту уже почти устроенную рутину, бросить вызов в лица всем, кто хихикал… Не знаю. Я просто чувствовал, что если не начну действительно жить и делать то, что хочу, то закончу плохо. Смысл вообще жить тогда, если просто тянешь эти… состояния. Так что да. Я просто наглый малый, лао Ван, согласен? — Господин Сяо ещё и жуткий нахал. Матершинник. Сорвиголова. — Ладно-ладно, сейчас всю мою репутацию за пару слов уничтожишь. — Корейские матерные выражения тебе даются уже куда лучше, чем когда-то. — Всё твоими стараниями, конечно. Я мог бы продемонстрировать, но всё зацензурят. — Давай, одними губами. — Я тебе потом лучше на ушко прошепчу. — Все слышали, да? Вот, почти показалось его истинное лицо! — О, всё, прекращай. Давай лучше о разнице поговорим. Мы работаем и на материке, и за границей… какие особенные отличия можешь подметить? — М-м. В остальном мире не экономят на реквизите, на страховке. Думаю, связано с тем, что засудить легко, я не навешиваю розовые очки, все в первую очередь преследуют свои интересы. Но падать на хорошие маты, иметь под рукой медика с набором всего нужного… да, когда твой статус выше, у тебя всё это есть и в Китае, я не отрицаю, но… честно, качество… я думаю, ты понимаешь, о чем я. И если в Китае такое отношение только ко мне и ещё звезде рядом, то за границей — до последнего человека в массовке… да, думаю, дело в ответственности. Какой-то сознательности. Я как-то слушал режиссера, его замечания и правки, пока тот все подписывал и подписывал какие-то бумаги…я его спросил: «Вилли, это что такое? Ты продаешь наши души сейчас?». Оказалось, что это всё акты по безопасности. На каждую тряпку, материал, часы работы, сроки годности еды. Режиссер и продюсеры подписывают целые папки, чуть ли не кровью. У нас я такой тенденции не замечаю до сих пор. Даже если я в относительном порядке, люди вокруг меня… ты сам знаешь. В Китае у меня не было ни одной съемки, чтобы что-то с кем-то не случилось в процессе. От солнечных ударов, до чего-то более серьезного… я уже не говорю про отношение. Когда я работал в Штатах, режиссер и главный продюсер даже знали имена уборщиц. У нас это все расходный материал, как мне кажется. Может, потому что команды поточные, костяк только у актерского состава и есть. Когда ты впрягаешься в работу там, допустим… м-м. Когда мы снимали вместе тот… британский… не могу ещё говорить, да? Ещё рано. Ну, в общем, мы снимали и там стилисты, которые с режиссером кочуют из проекта в проект. Техники, даже просто электрики. Огромная семья. Это такое крутое чувство, когда ты с командой правда строишь семью. И у тебя, как у актера, их ещё и несколько потом, да? Очень странное, но теплое чувство. Такое вот было… с «Неукротимым», да? Мне кажется, это мой такой единственный опыт. Может, у тебя ещё что-то было? — Да, я думаю, «Неукротимый» хороший пример… мне кажется, мы там не особо верили в дикий успех и всем просто нравилась история. Все были в курсе. Было в кайф. Это очень повлияло и на атмосферу, и на качество работы… Я уже вижу, как тут глаза блестят у всех, думают, что мы с тобой подобрались к самому вкусному и сейчас в ностальгию ударимся… Ребята, всё есть в сети, все эти около-съемочные веселья. До сих пор стыдно. — Да ладно тебе. За кайф стыдно не должно быть. И мы там клевые. — Ты давно смотрел те видео? Знаешь, что творил с зонтом? — Я их вообще никогда не смотрел. — Все слышали? Когда закончим, привязываем Ван Ибо к этому креслу и заставляем смотреть, как он там… — Тц. Сяо Чжань. — Ладно-ладно. Не верю, что ты не смотрел. Почему? — М-м. Слишком хорошо всё и так помню. Думаю, ностальгия бы меня убила. — Ай. Даже сейчас? — Сейчас, может, уже нет. А у тебя есть что-то такое? Какие-то старые записи или даже проекты, на которые так вот… горько-сладко смотреть, и ты не смотришь? — Горько-сладко. М-м. Думаю… когда только начинал. Раньше просто было стыдно и лучше мне это не видеть, сейчас смотрю на того себя, ещё совсем… в чем-то наивного, но такого упрямого. Проникаюсь к себе нежностью. Не слишком самовлюбленно звучит? — В самый раз, как по мне. Что с пением? Уверен, в чате к трансляции уже всё горит пламенем, ты уже год кормишь людей обещанием альбома. — Вот год закончится и перестану кормить, и сразу все синглы выпущу. Что у тебя? Межгалактические приключения продолжаются? — Могу ответить только «да», ты знаешь, но не более, Дисней отрежут мне… ничего они не отрежут, ладно, но не будем искушать. — Если кого-то утешит, мне он вообще ничего об этом не говорит. Я не знаю какого цвета джедайский меч ему дарить, ребята. Пишите в комментариях ваши предположения. Может, нужно вообще шубу в честь Чубакки… — Сяо-гэ, ну что ты несёшь, а. — Значит, с Чуббакой ты никак не связан, хорошо. Можно выдохнуть. — Ты знаешь о вселенной «Звёздных войн» больше меня, тебя надо было в проект брать. — Я тоже так считаю. — Ауч. Записано, да? Снова показалось истинное лицо… — Ван Ибо. — Да-да? — Потом поговорим. Крупный план на лицо Ван Ибо. Трёт кончиками пальцев губы, но это не помогает убрать с них довольную улыбку. Кивает пару раз, одними губами «да-да-да». Со стороны кресла Сяо Чжаня доносится шипение. Черный экран. Белый текст. Одно слово. Страхи Сяо Чжань чуть поджимает губы, взгляд блуждает, затем фокусируется. Общий план. Смотрит на Ван Ибо, покачивая носком туфли, затем выпрямляется в кресле и зеркалит чужую позу: расслабленно, но не настолько раздвигая ноги. Начинает первым: — Мои страхи все ещё не относятся к буквальному. Всё в обычной мере, любой боится высоты, когда слишком, огня, когда пожар, утонуть, когда наводнение… м-м. Бояться — дело неблагодарное вообще… но, знаешь, я тут подумал, это помогает видеть какие-то ориентиры, да? Я вот боюсь разочаровать. Там, по градации… от семьи и близких, дальше съемочная группа и режиссер, ещё дальше — моя аудитория. Первое — понятно. Но последнее… это такой иррациональный даже страх? Он основан не на том, что я пытаюсь быть кем-то другим или лучше себя, а на том, что скорее… всё ещё очень много ожиданий и представлений обо мне. Которыми я не управляю и не смогу никогда. Образы накладываются один на другой, а что там внутри — никто не знает и не должен узнать, но… Вот ты сказал, что я матершинник, и я правда часто ругаюсь, но для кого-то такое суждение — повод прямо сейчас строчить в трансляцию гневные сообщения про мой светлый и непорочный образ. И дело не в том, что… несоответствие ожиданий и реальности… это часто может повлечь за собой что-то плохое в целом, да? Скандалы, которые задевают не только тебя, но и тех, кто дорог. В нашей карьере такие были и, возможно, ещё будут. Вот боюсь их, того, что они могут сделать, и в то же время понимаю, что… ну, у всех профессий свои риски, да? Ван Ибо кивает медленно, усмехается краем рта, когда потирает по подбородку и подается ближе, упирается локтями в быльца кресла, собирается с мыслями. Когда начинает говорить, выходит медленно: — Я думаю, все в курсе, что мой страх — темнота. Но… ладно. Ты знаешь подробности, но это… м-м. Я много размышлял, чего именно я боюсь и почему… так нервно просто, да? Не люблю не контролировать ситуацию. А темнота — это полная неизвестность. И самое близкое к… ну, не знаю, ощущению близкой смерти? Бояться темноты, как неизвестности. Может, по этой причине, чтобы доказать себе, что я не боюсь, я всегда так жадно откликаюсь на любую возможность попробовать что-то новое, испытать. Себя испытать. Но темнота… до сих пор — абсолютная неизвестность и случится может что угодно. Скучный страх, на самом деле. У тебя есть запасной план? Если всё пойдет не так, как ты говоришь, какой-нибудь ужасающий чёрный скандал и ты скажешь себе — «с меня хватит». Сяо Чжань смотрит на Ибо дольше, чем ранее, прежде чем говорить. Взгляд застыл, рука подпирает голову, затем он чуть улыбается и просто кивает. Добавляет: — Во-первых, не дождутся. Но во-вторых… есть, Ван Ибо. Ты же знаешь. Общий план. Ван Ибо снова откидывается на спинку кресла, поправляет на руке часы, смотря всё ещё на Чжаня. Тот пожимает плечами, хоть никто ничего не сказал, Ибо усмехается и наконец-то отводит взгляд.

Черный экран. Белый текст. Одно слово.

Время.

Ван Ибо ведёт пятерней по волосам, потягивается в кресле, уточняет у кого-то из ассистентов «время, да?». Кивает, прочищая горло. Сяо Чжань наблюдает за ним, глаза смотрят на уровне лица, затем чуть ниже. Когда Ибо потягивается опять, опускаются ещё ниже, затем сразу же поднимаются обратно. Ван Ибо наигранно кряхтит, дурашливо подмигивает Сяо Чжаню с «время никого не щадит, но Сяо Чжань — исключение, как хорошее вино, да?», в ответ на что Сяо Чжань закатывает глаза, но посмеивается, меняя позу. Поглаживает кожу кресла, продолжая наблюдать. Ван Ибо переводит дух. Повторяет: «Время». Продолжает: — Его нет. Времени. Я читал. Квантовая физика это демонстрирует. — Вау. — Да-да, Чжань-гэ. Это всё — иллюзия. Время мы придумали сами, это что-то на эмоциональном уровне и помогает нам воспринимать жизнь, но это сказочка. Времени — нет. — Хорошо, да. В этом что-то есть. Я думаю, время… это для удобства, и правда. Упорядочить. С практической точки зрения, да? А вот… знаешь, я вот недавно читал один сборник… поэзия. Этим строчкам пара сотен лет, не меньше. А задевает. Есть ли для этого понятие времени? Да, язык другой, метафоры… непривычны, но ты чувствуешь то же, что и те люди тогда. Есть ли между тобой и этими строчками время? Разве? — М-м. Да ещё к тому же каждый чувствует время по-своему. Вот взять тебя. Когда мы только начали… дружить, да. Когда мы только начали дружить, ты много раз ставил меня в тупик. На пару секунд, признаюсь, правда. Потому что ты делал такие вещи, которые никак не клеились с тем, что… ну, ты старше. И всё в Китае с этим чуть серьёзнее, чем в Сеуле, окей? Но ты просто… больше ребёнок, чем я. До сих пор. Какое время? Сяо-гэ вообще ему не подвластен! — О, заткнись, ну что ты… — Истинное лицо… — Ван Ибо… — А что за поэзия? — М-м? — Ну, ты сказал, что читал сборник… помнишь что-то оттуда? Сяо Чжань прищуривается в задумчивости, склоняет голову, затем, всё также смотря перед собой, произносит:

«На восток и на запад,

Отправлялся в скитания ты,

И опять мы простились,

— С той поры миновал целый век.

Ты со мною прощался,

И снег был похож на цветы,

А сегодня — вернулся,

И цветы так похожи на снег».

— Вау, Чжань-гэ. Почему я только сейчас это слышу? У тебя красиво получается. — М-м. Спасибо, Бо-ди, спасибо. Перекадровка. Кресла пусты. Низкий столик вернулся на место. На нём высокий термос — рубиновый фон, рисунок пионов поверх, деревянная пробка с алюминием ободка, из горлышка струится пар. Ассистент входит в кадр, разливает кипяток по стаканам. Слышится шум характерной возни, команды от режиссера: «Перерыв ещё пять минут». Голос Сяо Чжаня: «Ты серьёзно? Да? Ну, съездим тогда, я не знал… м-м? Отойди, несут… а, спасибо» Голос Ван Ибо: «… и тогда Цзыси мне скинула, чтобы… м-м? Да-да-да, мы съездим, конечно. Нет, мы же выбирали восточное побережье? Почему? А-а… да-да, хорошо, гэ».

Черный экран. Белый текст. Одно слово.

Любовь.

Ван Ибо занял кресло справа, Сяо Чжань — слева. Последний говорит шепотом: «Куда ты дел подушечку?». Ван Ибо посмеивается, на пару секунд в кадр влезает тот же ассистент, что и до этого — вручает подушку Сяо Чжаню. «Спасибо». Ван Ибо довольно тянет хрипло и тихо, хоть это и бессмысленно: «Чжань-гэ нагрел мне кресло, вот вам и любовь». Сяо Чжань фыркает куда громче, чем весь их шепот до этого. Возня. Оба наконец-то усаживаются. Сяо Чжань прочищает горло и кидает на Ибо выразительный взгляд, в котором укор смешивается с явной нежностью. Он чуть ведёт плечом, затем откидывается на спинку кресла, снова поправив подушку под поясницей, выдыхает: — Ночник. — М-м? — Любовь — это спать с включенным светом, потому что так тебе спокойнее. Ван Ибо улыбается. Сяо Чжань снова пожимает плечами, мол, мелочь ведь, смущение считывается по его улыбке в ответ. Ван Ибо прочищает горло и говорит: — Любовь… бесконечно очаровываться тем, кто ты есть, даже спустя пятнадцать лет и дальше, времени не существует, так что… я в бесконечном потоке очарования тобой. — Вау, лао Ван… — И смущать, конечно. Но вы ему не верьте, это он актёр, ничего он не смущается, ещё тот… — Ван Ибо… — М-м? Да, «дома поговорим». Пауза. Пара секунд, затем смех. Кадр уходит правее и выше, блюрит фон. Белым поверх идут титры. Голоса на фоне. Кто-то прочищает горло. Скрежет. Протяжный скрип кресла. «Перенесите столик!» «Всем спасибо, а можно…» «Давайте все вместе тут встанем, кто сфоткает? Нет, давайте с отсчётом, чтобы все попали в кадр. О, цветы, несите букеты!»

Поверх экрана появляется прямоугольник с окошком видео:

[Фоторепортаж со свадьбы Ван Ибо и С…].

Повторить воспроизведение? 🔁