дорогой, я вырыл нам две могилы

Дазай Осаму знал, что он ненормальный. Он знал это с того самого момента, как впервые приставил лезвие к своему запястью. В возрасте восьми лет он понял, что не был нормальным, когда вместо того, чтобы морщиться, он улыбнулся боли и виду крови. Он знал, что не был нормальным, когда кровь стала главным зрелищем в его жизни. Он знал, что не был нормальным, когда любил боль, которую причинял себе, и ненавидел боль, которую причиняли ему другие. Он знал, что не был нормальным, когда жаждал контроля и власти над собственным телом. Дазай знал, что он ненормальный, когда не смотрел на себя в зеркале. Когда он увидел смерть, стоящую там, одетую в его кожу. Он видел, как она танцует в его глазах, как черная дыра в центре галактики. Как пустота среди изобилия. Темная туча, поглотившая всю его жизнь. Он не видел ничего, кроме темноты и пустоты в карих радужках. Он понял, что он ненормальный, когда увидел бесцветный блеск в карих глазах, вместо ярких, наполненных яркостью, как звезды и луна. Глаза, которые должны были быть невинными и детскими, хранили секреты и неуверенность ни в чем, кроме смерти. Дазай понял, что он ненормальный, когда в нежном возрасте девяти лет стал свидетелем убийства. Он знал, что не был нормальным, когда чувствовал себя таким отстраненным, таким безразличным. Он знал, что не был нормальным, когда жестокое обращение Мори-сана над ним стало привычной рутиной. Он знал, что он ненормальный, когда увлекся концепцией смерти и идеей умирания в возрасте десяти лет. Когда он впервые попытался покончить с собой. Когда болезненная привычка, которую он развил, зашла слишком далеко и глубоко въелась в его изуродованную кожу, на которой было слишком много кровавых прямых линий для ребенка. На нем было слишком много синяков для мальчика его возраста. Он знал, что ненормальный, когда самоубийство стало частым выбором. Когда он пытался и пытался покончить с собой несколько раз в год. Когда Мори-сан привык к его суицидальным наклонностям и попыткам, и когда он привык обещать смерть вместо жизни для удовлетворения собственных желаний и потребностей. Попытки Дазая всегда были авантюрой, он никогда не знал, какая из них сработает, а какая нет. Честно говоря, он никогда не думал дважды, прежде чем попробовать метод. Дазай знал, что он ненормальный. Но когда спустя несколько попыток самоубийства в пятнадцатилетнем возрасте он встретил Накахару Чую, Дазай почувствовал себя нормальным. С их маленькими, безобидными драками, игривыми уколами и милыми прозвищами Дазай впервые почувствовал себя человеком. Когда он был с Чуей, «Неполноценный человек» казалось просто способностью, а не правдой всего его существования. Но, конечно, это не могло продолжаться долго. Этого никогда не случалось. Нормальность была привилегией, которую Дазай никогда не смог бы сохранить. Когда бинты на его теле разошлись вместе с более чем десятилетней скрытой правдой, Дазай понял, что его отношения с Чуей никогда не будут нормальными. Не после того, как этот мальчик узнал, что он ненормальный, после того, как он узнал, что все его шутки о самоубийстве были не шутками. Но Дазай ошибся. Чуя никогда не покидал его. Ни после того, как он нашел его истекающим кровью с порезанными руками, ни даже когда он нашел его тонущим, с посиневшими губами и ледяной кожей. Чуя остался рядом, даже после того, как бинты, которые навсегда покрывали его кожу, разошлись, как тьма, открывающая бесконечную бездну. Чуя помог ему, он почти заставил его позволить своим рукам зажить. Он заставил его пообещать, поклясться, что он не будет идиотом. Бинты уменьшились, и в карих глазах вспыхнуло новое пламя, что-то неизвестное самому Дазаю. И впервые, всего на мгновение, черное пламя смерти погасло. Дазай и Чуя. Двойной Черный. Соукоку. Они были соулмейтами. Лучшими друзьями. Влюбленными. Увы, шанса стать чем-то большим у них не было. Дазай не жалел, что покинул Портовую Мафию после смерти Оды. Не так сильно, как он сожалел о том, что оставил Чую без каких-либо объяснений. Дазай был загадкой, кем-то бесчувственным. Но Чуя дал ему надежду, он дал ему чувство, он дал ему жизнь. Чуя был душой в оболочке тела Дазая. После ухода Дазая бинты утолщались, а кровь разжижилась. Смерть и саморазрушение стали более частыми, чем когда-либо, и Дазай стал членом Вооруженного детективного агентства. Они привыкли к его суицидальным шуткам и попыткам, отмахиваясь от них как от типичного Дазая. Даже Ранпо не смог разглядеть его за маской. С тусклыми глазами, лишенными эмоций, и улыбками, которые были настолько откровенно фальшивыми, Дазай продолжил. Он продолжил свои разрушительные привычки и пагубную привычку. Ему становилось все хуже, несмотря на его обещания Чуе. Когда он, наконец, снова столкнулся с Чуей после похищения. Дазай видел, он видел, как взгляд Чуи задержался на его бинтах на мгновение дольше, чем это было необходимо. Он знал вопросы, которые вертелись у него на языке. Но Дазай не дрогнул. Он продолжал притворяться, потому что Дазай Осаму был нормальным. Хотя он знал, что никогда им не был и никогда не будет. Когда они работали вместе и Двойной Черный возродился, пусть даже на мгновение, Дазай почувствовал себя полным. Он знал, что скучал по своему Чиби, он не осознавал, что так сильно скучал по нему. Он знал, что он должен был принадлежать Чуе, а Чуя — ему. Увы, смерть никогда не позволит ему быть чьим-то еще. Дазай не был обычным, и отсутствие человечности и эмоций в его глазах являлось тому доказательством. Ведь глаза Дазая выглядели мертвыми. Так было всегда, поэтому никто не замечал. Если бы они обратили внимание, то заметили бы, что для него самоубийство никогда не было шуткой. Несмотря на десятилетие неудачных и сорванных попыток, Дазай все еще пытался. Он знал, что однажды выиграет в этой игре не на жизнь, а на смерть. Вот почему он стоял здесь, на крыше здания Портовой мафии. Коричневого цвета пальто и белые бинты развевались на ветру, темно-каштановые волосы и еще одна фальшивая улыбка на его лице. Он вытащил свой телефон и посмотрел на контакт, прежде чем позволить своим губам изогнуться в настоящей, на этот раз, улыбке, когда он нажал кнопку вызова. Дазай знал, что ему суждено умереть от самоубийства. Он все это время знал. Накахара Чуя знал, что хорошо скрывает свои эмоции. Он знал, что кажется темпераментным, высокомерным и грубым. Он знал, что ведет себя так, будто ему плевать, но это было так. Чуя заботился о Дазае, как бы сильно он ни любил это отрицать. С тех пор, как они впервые сражались бок о бок друг с другом, когда Дазай получил рану от косы бывшего босса Портовой мафии и отмахнулся от нее, как от пустяка. Поскольку его глаза всегда рассказывали совершенно иную историю по сравнению с его действиями. Сначала он ненавидел его. Чуя ненавидел Дазая первые несколько месяцев. Честно говоря, он ненавидел всех. Потому что у него были на это все основания. Даже его банда предала его, когда они отравили его кинжалом и словами, наполненными ядом. Несмотря на его гнев и нежелание, они стали соперниками, а затем друзьями. Постепенно они стали лучшими друзьями. Чуя обнаружил, что слепо доверяет Дазаю. В конце концов, доверие превратилось во что-то более интимное, и Чуя обнаружил, что смотрит на Дазая с чем-то большим, чем доверие и восхищение. Привязанность. Шли годы, и они становились все ближе. И несмотря на ненависть и страх перед суицидальными наклонностями Дазая и его безразличием к собственной жизни, Чуя не отрицал и не бросал вызов своим собственным чувствам. Но он и их не признал. Они просто были… там. Он и Дазай постоянно враждовали друг с другом, обзываясь и игриво нанося удары в сочетании с ударами руками и ногами во время тренировок. Это только сблизило их. И каждый раз, когда Дазай пытался покончить с собой, Чуя чувствовал, как его сердце замирает, падает и разрывается от неизмеримого страха и беспокойства, но он никогда этого не показывал. От латания его окровавленных рук, которые когда-либо было позволено видеть только Чуе, до перерезания веревки, которая украшала его шею, как ожерелье. От вытаскивания его из реки и прижимания к посиневшим губам, отчаянно вдыхая воздух, до приготовления противоядий и принуждения его к рвоте ядом или таблетками. Чуя никогда не жаловался. Он просил, он умолял, он заставил его пообещать. Но он никогда не жаловался и даже не поднимал этот вопрос снова. Они никогда не упоминали ни о чем, кроме моментов уязвимости Дазая. Дазай влюбился первым, но Чуя влюбился сильнее. Чуя знал, что он любил его, даже после того, как он оставил его. Бросил его после смерти Оды. Чуя мог понять. Он мог бы даже сказать, что был счастлив, что Дазай свободен. Чуя тоже ненавидел Мори-сана, он ненавидел его за синяки и шрамы, которые он оставил на теле Дазая, он ненавидел то, что он сделал с Дазаем. Но Чуя жалел, что Дазай не сказал ему, не попросил его сбежать с ним. Потому что, Боже, Чуя предпочел бы умереть вместе с Дазаем, чем расстаться при жизни. Больно. Это было так больно. Увидев его прикованным к стене с ленивой ухмылкой на лице, Чуя почувствовал гнев, боль и предательство. Но больше всего? Облегчение. Потому что этот идиот не оказался где-нибудь мертвым. Поскольку Чуя знал, что он определенно пытался, он также знал, что повязки, которые он носил, были свежими, как и раны под ними. Он никогда бы не признался, что смотрел на них дольше, чем собирался. Может быть, это было потому, что он не хотел встречаться взглядом с тусклыми, пустыми глазами Дазая с фальшью. Может быть, это было потому, что это фальшивое поведение раздражало его, потому что было так очевидно, что он не в порядке. Когда Мори-сан попросил его сотрудничать с Дазаем и воскресить Двойного Черного, Чуя скрыл свою враждебность к Мори-сану и неохотно согласился. Он не ожидал, что его чувства всплывут вместе с Двойным Черным. Вид этой глупой улыбки и веселых глаз вывел его из себя, по крайней мере, так он сказал. Он никогда бы не признался, что хотел обнять своего партнера и никогда больше не отпускать, что он так сильно скучал по нему с тех пор, как тот ушел, что он скучал по своей Макрели. Дазай был единственным человеком, которому он когда-либо доверял использовать свою форму Порчи. Никому другому, никогда. Тот факт, что идиот оставил его после боя, его не удивил, он знал, что Дазай позаботился о том, чтобы он был в безопасности, прежде чем уйти. Он был таким же идиотом. Хотя он все еще оставался его идиотом. Чуя сохранял видимость раздражения и гнева вокруг Дазая, тупой засранец даже не извинился за то, что бросил его. Но он не мог сдержать нежности, которая просачивалась в его гневные слова и грубые замечания, несмотря на то, как сильно он старался. Дазай был мудаком, но он был очень наблюдательным, но забывчивым мудаком. Он мог ясно видеть, что Чуя злился на него за то, что он ушел, но он не мог видеть боль и страдания, которые он испытывал, оставаясь вдали от него. Однако в этот момент Чую было все равно. Конечно, Дазай был на противоположной стороне поля боя. Но с ним все было в порядке, он был в безопасности и, самое главное, он был жив. Поэтому он отпустил это, не видимость. Но гнев. Он понимал, почему Дазай ушел, поэтому позволил гневу утихнуть. Но не ту видимость враждебности, которую он напускал на себя. Потому что Дазай все еще не объяснил. Теперь он сидел в баре, вздыхая, когда Акутагава сделал еще один глоток. — Достаточно, Акутагава, — сказал он. — Ты должен оставаться трезвым на сегодняшней встрече, — отругал Чуя. Акутагава неохотно согласился, к большому одобрению Чуи. Они направились к зданию Портовой мафии, прежде чем у Чуи зазвонил телефон. Гравитационный манипулятор нахмурился, увидев имя контакта. Этому идиоту было слишком весело выводить его из себя с тех пор, как Портовая мафия и Агентство временно прекратили любые конфликты. — Чертова Скумбрия, — он закатил глаза и положил телефон в карман. Он не придавал этому особого значения, пока на его устройстве не появилось сообщение. И Чуя остановился как вкопанный, мгновенно вытащив свой телефон, лицо его побледнело при виде сообщения. От него. Акутагава уставился на него с любопытством и легким беспокойством, но Чуя мог сосредоточиться только на уведомлении, которое высветилось на его экране. Это было сообщение от Дазая. Дазай не писал смс. Дазай никогда не писал. Он звонил, он буквально появлялся лично. Но не текстовое сообщение. Дазай Осаму никогда не писал смс. Чуя почувствовал, как его кровь застыла в жилах. Он поспешил открыть сообщение, надеясь, что это не то, о чем он думал. Конечно, так оно и было.

Скумбрия

С: Чибии, прости за позднее вмешательство \ > ᴗ < /

просто хотел сказать, что мне жаль, что я оставил тебя. не дуйся, собака! ты не вырастешь, если не перевернешь этот хмурый взгляд с ног на голову! ;) не пытайся искать меня~

Этот гребаный тупица. Чуя выругался себе под нос, прежде чем нажать кнопку вызова. Он повернулся к Акутагаве. — Это Дазай. Проверь мосты, — процедил он перед взлетом. Акутагава сразу понял, если расширенные его глаза о чем-то говорили. Он использовал свою способность двигаться быстрее, когда бросался к любому мосту по всему городу, чтобы найти своего бывшего наставника. Чуя ненавидел. Он ненавидел это. Почему этот идиот должен был быть таким глупым? — Ты гребаный мудак, — прошипел он, используя свою способность проверять крыши. Он нахмурился и снова нажал вызов. Каким-то образом линия соединилась, и Чуя споткнулся о крышу. — Эй! Ты гребаный идиот! Где ты, черт возьми?! — крикнул он, и в устройстве послышался натянутый смешок. — О, Чиби, ты перезвонил! — ответил Дазай фальшиво радостным голосом, и Чуя не мог не показать своего отчаяния, когда говорил. — Где… где ты, тупая скумбрия! — спросил Чуя, приземлившись на другую крышу, темно-рыжие волосы струились из-под его шляпы. — Хм? О, нигде. А ты? — небрежно ответил Дазай. Чуя зарычал себе под нос. — Ты… тьфу… я убью тебя, черт возьми, Дазай, — человек, о котором идет речь, только рассмеялся. — Я думаю, что уже слишком поздно для этого, Чу-Чу, — сказал Дазай. Знакомое прозвище застало его врасплох. Он собирался что-то сказать, прежде чем увидел силуэт на здании Портовой мафии. Этот гребаный идиот. Чуя побежал так быстро, как только мог, и спрыгнул с крыши, на которой он находился, прежде чем активировать свою способность и быстро добраться до вершины башни, где стоял Дазай. Стоя лицом к спине Дазая, Чуя не мог не чувствовать, как страх закрадывается в его разум. Он не мог спасти его, даже с Порчей. — Эй! , Скумбрия, — крикнул он, злые слезы блестели в голубых глазах, когда он хмуро посмотрел на своего бывшего напарника. Дазай обернулся, и тусклые карие глаза встретились с пронзительно-синими, цвета морской волны. — Чиби! — начал он с притворным волнением, но для того, кто знал его более семи лет, Чуя мог ясно сказать, что Дазай не ожидал, что кто-то появится или найдет его. — Что ты здесь делаешь, Дазай? — серьезно спросил он, сверкнув глазами. Дазай рассмеялся и мечтательно вздохнул. — О, знаешь, как обычно, — сказал он легко, но в его тоне чувствовалась покорность и разочарование. Чуя нахмурился, крепко сжимая кулаки. — Не должно быть никаких «обычно»… — процедил он сквозь зубы. — Ты обещал… Чуя скорее спрыгнул бы с этого самого здания вместе с Дазаем, чем признал, что его голос сорвался. — ТЫ ОБЕЩАЛ, ТЫ ПРОКЛЯТНАЯ МАШИНА ДЛЯ РАСХОДА БИНТОВ! — закричал он на него, голубые глаза пылали решимостью и гневом. Дазай рассмеялся. Он был пустым и горьким. — О, Чиби, я много чего обещал. Но остаться в живых не было одним из них, — он улыбнулся, и кровь Чуи застыла в жилах, когда Дазай отступил назад, прочь от здания. Его коричневое пальто развевалось в порыве вдоль белых, нетронутых бинтов, которые распутывались на летнем ветерке. Дазай стремительно летел, глаза почти приклеились к голубоватому небу с красным оттенком, заходящее солнце рисовало прекрасную сцену. Оно напомнило ему Чую, красивые голубые глаза и мягкие рыжеватые волосы. Его собственные темно-каштановые волосы развевались в воздухе, а мягкая, искренняя улыбка украшала его черты. Впервые за двадцать два года Дазай почувствовал себя свободным. Так было до тех пор, пока он не увидел фигуру со знакомым оттенком рыжих волос и глупо нелепой шляпой, прыгнувшую прямо за ним. Улыбка исчезла с его лица, а глаза расширились, показывая эмоции впервые за столь долгое время. Страх. Он мог вынести все, что угодно. Пытки, жестокое обращение, боль, самоубийство, смерть. Но Дазай не мог вынести бремя смерти кого-то особенного для него, его семьи. В тот момент, когда Дазай грустно улыбнулся, настоящей улыбкой, а не этими глупыми, раздражающими и явно фальшивыми, Чуя почувствовал, как у него пересохло во рту, а в жилах закипела ярость, когда взволнованный крик сорвался с его губ. — ДАЗАЙ! — издал он душераздирающий крик, и Чуя, не задумываясь, спрыгнул со здания прямо вслед за своим бывшим напарником. Если бы в тот момент он знал, что произойдет, ему было бы все равно. Потому что он был чертовски уверен, что не позволит своему партнеру, своему лучшему другу, своему идиоту умереть в одиночестве. Используя свою способность, Чуя помчался вниз быстрее, столкнувшись в воздухе с Дазаем. Он почувствовал знакомое ощущение исчезновения своей способности. Чуя нахмурился, глядя на Дазая. Он обхватил его руками за талию, крепко прижимая к себе, когда земля становилась ближе. — Чуя… — испуганно выдохнул Дазай, у Чуи не было его способности. Чуя собирался умереть. Чуе не должен был умереть. — Чуу, ты не можешь… — взмолился он сдавленным голосом. Чуя посмотрел на Дазая, дрогнув при виде чистых эмоций в красновато-карих глазах. Дазай был напуган. — Нет. нет, Чуя… — Заткнись! Ты тупой, самоубийца, идиот! Что творится в твоей гребаной голове, а?! Ты просто полагал, что я позволю тебе умереть в одиночестве?! — прорычал Чуя со слезами на глазах, и Дазай замолчал. Он посмотрел на него с молчаливой просьбой в темно-карих глазах, прежде чем закрыл их. И Чуя сразу понял, что этот гребаный тупица собирается вытащить еще один дерьмовый трюк из своего рукава. Его сомнения подтвердились, когда Дазай убрал руки с талии и попытался оттолкнуть его, очевидно, пытаясь помешать своей собственной способности свести на нет способность Чуи и заставить его остаться в живых, оставив Дазая умирать. Дазай попытался толкнуть его сильнее, но Чуя только усилил хватку. — Чуя, пожалуйста, просто… просто отпусти! — наконец огрызнулся Дазай, стиснув зубы и серьезным тоном. Он даже впервые в жизни произнес слово «пожалуйста». Чертова скумбрия. — Нет! Ты занимался этим дерьмом один всю свою гребаную жизнь, я не позволю тебе сделать это одному, — резко сказал Чуя, слезы выступили у него на глазах, когда он хмуро посмотрел на своего партнера. — Послушай, Чуя… — Нет! Слушай ты, блять! Ты больше не оставишь меня, Дазай. Я, блядь, не позволю тебе, — сказал он, глядя в отчаянные карие глаза. Дазай попытался и преуспел в том, чтобы оторвать руки Чуи от его талии, но прежде чем он смог серьезно оттолкнуть его, красные и черные щупальца полетели по небу и обвились вокруг их талий, когда вокруг них разнесся крик знакомого голоса. — РАСЁМОН-ШИПЫ! Бархатные щупальца медленно опустили их на землю, к большому разочарованию Дазая. Он посмотрел на Чую со смесью предательства и облегчения в глазах. Он хотел умереть, но он не хотел смерти Чуи. Почему это было так чертовски сложно. Когда они, наконец, коснулись земли, первым, что получил Дазай, — резкий удар по лицу. Определенно останется синяк. Но прежде чем он смог снова встретиться со своим партнером лицом к лицу, к его удивлению, Чуя заключил его в сокрушительные объятия. — Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, я ненавижу тебя! — кричал он, крепко держа его в своих объятиях. Слезы впитались в светло-коричневую ткань. Дазай смиренно вздохнул и обнял Чую. — Я знаю… — пробормотал он, позволяя Чуе плакать у него на плече. Он нежно держал его, пока Чуя сотрясался от едва скрываемых рыданий. — Мне жаль, — искренне пробормотал Дазай, но Чуя покачал головой и отошел, он смотрел и говорил с болью и гневом, пронизывающими каждое его слово. — Тебе не жаль. Потому что будь оно так, ты бы не думал о другом способе убить себя прямо сейчас, мудак, — нахмурился он, схватив его за воротник. Дазай посмотрел ему в глаза и изобразил небольшую понимающую улыбку. — Мой чиби так хорошо меня знает, — засмеялся он, заработав еще один удар от своего партнера. Дазай надулся и потер щеку. — Клянусь, я, блядь, убью тебя, если ты еще раз попробуешь это дерьмо, — процедил Чуя сквозь зубы, посылая ему свирепый взгляд, когда он оживился от возбуждения. — Не надо, — рявкнул он, и Дазай закрыл рот. Чуя был взбешен. И Дазай скорее умрет, чем разозлит по-настоящему безумного Чую. Ха. — Чиби-чаннн, я извинился, — надулся он, кладя голову на колени Чуи и глядя в покрасневшие голубые глаза. Чуя фыркнул и отвернулся. Акутагава стоял рядом с Ацуши, который только что прибыл после того, как Ранпо-сан понял, что означают странные сообщения Дазая. Акутагава схватил его за запястье, прежде чем он успел добраться до них двоих, и свирепо покачал головой. Он почти ушел с ним, как вдруг голос позвал его по имени. — Акутагава-кун? Ацуши-кун? — это был Дазай. Теперь он сидел рядом с Чуей. Он жестом пригласил их подойти к нему. Акутагава мгновенно отпустил запястье Ацуши, и они оба подошли к дуэту. Он все еще сидел на земле, поэтому, когда двое мальчиков подошли и присели перед ним на корточки, выглядя такими растерянными и расстроенными, несмотря на бесстрастное выражение лица Акутагавы, Дазай успокаивающе положил руку им обоим на головы. — Я не знаю, почему он прыгнул за мной. Спасибо, что спасли Чую, — сказал он, прежде чем Чуя ударил его по затылку. Дазай сузил глаза, прежде чем вздохнул. — И… меня. Ацуши был первым, кто вышел вперед и обнял своего наставника. Акутагава сделал паузу, прежде чем упасть вперед и уткнуться лицом в другое плечо Дазая. Мужчина, о котором шла речь, просто снова вздохнул. Он не стал комментировать слезы, промокшие на обоих его плечах. Он думал, что им будет все равно, почему они расстроены. Разве не было очевидно, что он всегда серьезно относился к смерти? Чуя не сводил глаз с Дазая. Потому что будь он проклят, если позволит этой самоубийственной трате бинтов снова попробовать это дерьмо. Он отказывался признавать, как крепко сжимал руку Дазая. Никто из них не говорил о слезах, навернувшихся на карие глаза Дазая, когда два его ученика признались, что были напуганы. Когда Чуя назвал его идиотом и снова обнял его. Потому что на данный момент Дазай был жив, и это было все, что имело значение. И пока Дазай был жив, Чуя тоже будет жив.