(с)трах

у курседа красивые руки. красивые ещё с кукинга. красивые ещё с татуировкой как у джузо на руке. примечательно, что правая. рабочая. красивая. вызывает восхищение и новый отрезок времени, где курсед поверх набивает новую. буквы с эскиза перебираются по одной на палец, не включая большой, и образуют «fear». страх. серёжа считает, что кир не испытывает это так часто, чтобы набивать его на одном из самых видных мест. на курседе и правда это смотрится слишком броско, если оставить открытой хотя бы часть бледной кожи. этим летом он скрывается за одеждой тщательнее, нежели прошлым. и ходит в оверсайз шмотках. оно и понятно, где рукава пошире, чтобы только пальцы и было видно. хотя, татуировки без раскрытого смысла — тоже имеют смысл. место быть на новоиспечённом рэпере — тоже, определённо и безошибочно разрешается. акума вообще считает, что у курседа и вовсе нет страхов, когда заходит посреди ночи на стрим где-то на левой платформе для прямых трансляций. вслушивается в каждое слово, успевает уловить даже за себя немного. но это не приносит должного «вау-эффекта». внутри не ощущается громкого салюта. даже на бенгальский огонёк не хватает. закрадывается, конечно, приятное ощущение, что о тебе не забыли, но не более того. и было бы хорошо, если бы курсед и в самом деле тоже что-то чувствовал. было бы замечательно, если бы кир называл взаимовыгодное существование одним словом. но «дружбы» у курседа не существует по определению. и в лексиконе такого слова нет, а объяснять что это на самом деле такое из раза в раз — надоедает. страх — это не только опасения. страх — это не только татуировка. это уже боязнь, которая может граничить с фобией. но что конкретно идёт с курседом рука об руку? — и чё она значит? — акума внимательно рассматривает руку при уже не первой возможности, когда темы для разговора заканчивались, а поговорить хотелось. и серёжа же спрашивал и до этого. забывает что ли? кир прикрывает глаза, переставая смотреть в потолок. совместное проживание — одно из самых дурацких опасений, но это ещё не страх. обеспокоенность, не более. не настолько уж и тяжело жить вместе, как могло казаться. тем более, такое уже практиковалось. только вот теперь один не ложится спать, пока другой развлекает аудиторию. и здесь почему-то кровать одна. и зачем-то в первые дни они делят её вместе. виделись до этого всего даже регулярно, никто не жаловался. ночевали же в отелях разных, постоянно приходили друг к другу среди ночи. и снова непринятое им «друг» и «к другу». не обращал бы внимания, если бы не прижимались друг к другу. если бы серёжа тихо не просил обнять его. если бы серёжа не смущался, когда кир в шутку запустил холодную руку ему под футболку, проводя по позвоночнику. но почему-то становилось только теплее. у курседа блядские пальцы, которые подолгу не покидают зону крашеных волос на чужой голове. любит вглядываться туда, где должна была смыться краска и прикрывать эти места более устойчивыми к внешним раздражителям прядями. поэтому серёжа целенаправленно зачастую избегает стороннего вмешательства. и курседу думается, что он пиздец банален в выборе цвета волос на продолжительное время. такой простой и естественный. и это только про самого серёжу, у которого твич не в бане, но он всё равно выгорает. не ему судить. — если тебе так нравится трогать меня на камеру, — акума в очередной раз перехватывает курседовскую руку, которая намеревается прикоснуться ещё один раз. одному богу известно, куда и зачем, — давай сделаем это без камеры? тогда-то и у курседа что-то начинает щёлкать в мозгу, а электрические разряды проходят по всему телу. а потом будто за окнами смыкается тьма, и внутри зажигаются самые яркие лампы, какие только можно себе представить — всего их много и они постоянно меняют цвет. но больше всего горит чёрная. и хочется, чтобы она поскорее лопнула. но и это невозможно, если она не могла гореть. по определению. по распоряжению. или кир не может себе это представить. — и как ты себе это представляешь? — курсед готов подставиться под следующий разряд. когда тебе не страшно — ты об этом и не думаешь, но когда хоть немного боишься — эта мысль приходит в голову первой. уже не тебе, а кому-то рядом. и серёжа стопроцентно считывает с курседа это желание. оно непостижимо — можно представить себе пульсирующий красный купол над тем местом, где сейчас сидит кир, можно представить, как тянутся к нему разноцветные провода. при желании можно дорисовать энергетические нити, которые от него отходят. много думать не надо, чтобы отложить всё в долгий ящик и встретиться где-нибудь через пару дней на кухне. но ящик однозначно тоже будет красным и вычурным на фоне грязной серости. и до этого пересекаются. много. много раз. не сосчитать на пальцах, пусть ими и тоже пересекаются. в основном только ими. в другом смысле. абсолютно. ищут точки соприкосновений, сверяют всё с мнением диванных критиков. ни к чему, правда, не приходят. стараются ни к чему не склоняться. у серёжи перед курседом появляется желание встать на колени. конкретно так опуститься на них, чтобы скрыть свою дрожь. сделать акцент на худых сожительских руках. обставить комнату зеркалами, сфокусироваться на тонких пальцах. улавливать каждое их движение в объективе камеры и запоминать себе для мокрых снов. кир только ходит и спрашивает про его состояние, кратковременно пряча свои пальцы в чужих волосах. тупых же здесь нет. даже если и есть, то хорошо скрываются и строят из себя наивных только в определённом положении. у акумы не получается принять выгодное. поэтому и приходится закатывать глаза от удовольствия, когда курсед двигает своими пальцами внутри него. «пиздец, и этими руками чел ещё стримил» — так где-то между делом проскакивает немая мысль, оставаясь только тупейшей отговоркой. и разве не это положение ему снилось? значит, хоть немного, да было выгодным. предложение положения тоже было глупым. жалко, что из памяти это убрать не представится возможности. оба трезвые и в адеквате. а курсед умудряется ещё и синяк оставить не пойми где. но болит одновременно всё. зато приятно акуму обнимать, когда понимаешь, что в ответ ничего не получишь. вот настолько редко это бывает, шанс даже меньше нуля, что серёжа не знает куда девать руки и стоит ли делать что-то ответное. наверное, выдумывает там себе в голове сцены какие-нибудь. кир определённо мог бы играть на фортепиано и ему подобных. честно? оба не различили бы рояль от пианино, куда там уж изучать строение ещё чего-нибудь. играет? заебись. не играет? ну, не мы ломали, пусть в пизду идёт. ещё можно вообразить курседа гитаристом. типа, чтобы прям дать ему захотелось. но вот же хуйня — дать хочется и просто так, а все музыкальные инструменты не более, чем отмазки. да и кир тяжелее телефона в руках не держал. вокальные данные на все минусовые значения. дурдом, а не совместное проживание. ёбаная комната для душевнобольных, а не квартира с новомодным исполнителем. курсед напоминает ему недо-рэперов, которые пиарят свои треки в тиктоке. и ничем же почти и не отличается. но ему всё простительно. не за красивые глазки, в которые серёжа теперь хочет всматриваться из-за того, что они стали немного ближе. можно больше не держаться на расстоянии вытянутой руки, а осторожно коснуться её и опустить, словно никто и не соблюдает негласный кодекс приличия, запрещающий такое. и всё же это «милый, уже час ночи, время слушать мои демки» такое притягательное, ей богу. — тебе правда так нравится? — акуме даже ответить не выпадает возможности. наверное, слизывать растаявший шоколад, который пару минут назад ещё формировался в привлекательную конфету, не самое приятное занятие. никто не виноват, что ивано-франковск решил продемонстрировать жару в апреле. а курседа нужно было всего лишь отвлечь разговорами, чтобы тот забыл о несущественном десерте. хотя, это можно было назвать перекусом. но какая уже разница, когда за курседа ест серёжа, да ещё и с его пальцев? — еблан, попросить же мог. — прав, невероятно прав. вот только для акумы куда важнее, что никто не отталкивает и не останавливает. это, действительно, очень много должно значить. всё приравнивается к нулю, когда кир второй раз за жизнь тянет серёжу на себя, чтобы через секунду их рты слились в поцелуе — сладостном, не совсем чистом и определённо порочном. наверное, курсед ещё долго не простит ему съеденную конфету. и к еде курсед больше не притрагивается наедине с акумой. на руки свои посмотреть не даёт. из комнаты пытается выпроводить раньше, чем сожитель успеет попросить включить вторую демку только из-за желания увидеть пальцы в работе. больше ними не проводит по губам. не учит как правильно целоваться, пусть и казалось бы, что серёжа и сам должен уметь в своём возрасте. кир только хлопает приглашающе по своим коленям. да так, что приходится задуматься. акуме колеблется немного и пару раз. в результате ситуация принимает форму стандартных движений. серёже нравится. новые ощущения всегда увлекают. заманивают в свои глубины. заставляют нырять глубже и быстрее упрашивать о ещё большем. акуме даже посчастливилось как-то застать курседа с сигаретой между пальцев. парни так не курят, исходя из каких-то ограниченных знаний про понятия. кир и сам всё понимает. знает лучше, чем каждый, который не видит того, как он бегает глазами по безоблачному небу, а затем поглядывает на время на телефоне. — слишком по-пид.., — замолкает, когда серёжа по привычке собирается осуждать, — блять, да я не знаю других слов. наверняка это должен был быть вопрос про стиль курения, ведь курсед снова не тупой, чтобы прикидываться слепым. — я этого не говорил. — акума фыркает, не предпринимая попыток выманить сигарету. серёжа вообще молчал всю прогулку практически. смысла в подбирании слов за другого человека ноль, а просить покурить как-то неловко. да и невежливо это после того, как сам отказался. иногда лучше подумать пару раз, чем что-то говорить и делать. только все кончается у двери в ванную на второй съемной квартире, куда кир как бы и не приглашает, но и не афкшит с полотенцем в руках. всё проходит торопливо, лаконично и разборчиво. вскоре, минутная нежность сменяется раскаянием. и у акумы возникает повод ещё раз на что-то такое посмотреть. а потом, когда всё повторяется, больше нового и не хочется. по приезде в киев кир покупает себе чёрное кольцо. в обещание, что никогда не будет испытывать страх и никаких фобий у него не будет. даже носит сначала чисто символически только на правой руке. гармонирует всё так красиво, а потом понимает, что только и сделал, что выдумал. не поверил во всю эту чушь. и клятвы самому себе в любви вперемешку с женитьбой на гордом одиночестве — пустые мысли. и про любовь это так, для красоты в голове. там скорее ненависть, чем принятие очевидных вещей. нормализировать не получается не только режим, но и сформированные принципы, что больше похожи на желание казаться особенным. хотя, всем глубоко наплевать, и даже немножко похуй, на то, какие у тебя сейчас особенности и в какой цвет ты красишь волосы. даже если два, то какая разница? руки тоже, кстати, две. от себя откупится тем, что мелкая вещица закрывает всю свободу татуировки и ей пора бы подыскать место где-нибудь рядом. и это уже означало развод со своей позицией. происходит отдаление от страха. не так уж и далеко они отдаляются друг от друга. иногда соприкасаются, когда кир соизволит руки помыть перед употреблением пищи. раз в день, да? обещание и страх. рука об руку. кольцо ведь обычно ассоциируется со свадьбой и предложением руки и сердца. ну или сначала второе, а затем неуверенное первое. и уже только потом куча долгов, развод и раздел имущества. но это ведь не обручальное, которое означает любовь и верность. простая безделушка. да, в любимом и классическом цвете, который радует глаз. да, подходит идеально под всё. а у курседа из всего только всё и чёрное. когда курседа уже совсем что-то выбешивает в переменчивости акумы, то руками пользоваться он умеет. оба не без греха: ни за спиной, ни за щекой. но кир грешит чуть больше, будто заключая контракт с дьяволом. другого объяснения не находится на то, почему серёжа разрешает называть себя альтушкой. и даже не сопротивляется, когда курсед зарывается пальцами в его отросшие волосы раз за разом. акума любит звать это чем-нибудь богоподобным, но внешний вид курседа вечно наталкивает на противоложные мысли. жаль, что не всегда выходит смотреть ему в глаза. определённые обстоятельства, позы и смущение — всё это служит тысячью и одной причиной, чтобы не соприкасаться ещё и зрачками. а там, может, и до глазных яблок никогда не дойдёт. — постригись уже наконец, альтушка, — кир раздаёт советы направо и налево, наблюдая как серёжа возится с тем, чтобы убрать волосы в небольшой хвостик, — или я буду брать тебя за волосы каждый раз, как мы будем трахаться. и кир слов на ветер не бросает. окно закрыто, да и ветра нет, к сожалению. от жары акума и спасается, но не радикальными методами. условия не позволяют. да и впадлу, если откровенно. курсед упоминает какую-то там свою бывшую, отмечая её длину волос, доходящую до середины спины. акума смотрит на него с интересом, но становится как-то резко безразлично при упоминании её в постели. кир не тратит столько времени, чтобы расписывать когда и с кем. отмечает лишь, что знает как правило наматывать длинные волосы на кулак без лишней боли для бывшей лишней девушки. слово «лишняя» было бы необязательным пару недель назад, когда акума не зацикливался на словах. а несколько месяцев ещё и на действия внимания не обращал. акуме неоднозначно от того, какие у курседа руки. неоднозначно даже с ним наедине. не наедине кир отдаляется. и если бы в кого-то другого, но всегда в себя. и, блять, если можно было бы вытащить всё — не осталось бы ничего. страх это не страхивание. и не страхование, потому что от него никто не застрахован. определённо не оно. страхом нельзя назвать момент, когда курсед затягивает на акуме ошейник. затем идёт привычное опасение, при котором его самого больше потряхивает, чем импровизированного щенка. на эту роль акума не годится совершенно. кир даже проводит к зеркалу за ручку, которая дрожит, и с трепетом отпустит. уже настолько ебанулся. снова погладит по голове, формируя себе привычку. серёжа давно-то преуспел привыкнуть, а курседу до сих пор в новинку проявлять так много. — собаки привязываются к хозяевам. — почему-то выдаёт серёжа, рассматривая лицо курседа, что удобно пристроился стоять сзади. нельзя понять. невозможно увидеть через волосы и хуёвое освещение зрачки. интересно, что с ними сейчас? сузились или расширились? наверняка приспосабливаются к этой информации. будто кир и не знал таких очевидных вещей, ведь пришлось даже приложить некоторые усилия, чтобы не отойти на пару шагов вбок. а лучше вообще покинуть зону поражения «неочевидными» вещами. психологическая защита проявляется даже в таких мелочах, когда рядом стоящий парень делает всё, чтобы выглядеть убедительно даже при условии, что его одежда находится в незапланированном минимуме. собака служит до тех пор, пока от неё не начинают требовать исполнение невозможного. а когда требуют, то даже и не понимают почему она не может. не обучена. тогда-то она и делает подлянку. или непонимающе смотрит на хозяина, словно желая спросить, почему она должна это делать. может быть, у этого действия совсем другой смысл. а может, собака просто предаёт своего владельца. и никто же не заставляет хозяина примерять роль собачки. никто не заставляет акуму имитировать роль течной сучки, чего он и так не делает. они не в состоянии это сделать просто потому, что в жизни и так мало ролей. курсед хочет примерять на себя каждую из возможных, но получается только одна. она похожа на его собственную смерть. ему нужны зрители, но не слишком. ему нужно внимание, но не слишком. ему нужно удовлетворять свои потребности, но поднять задницу с удобного дивана в новострое он не может. впрочем, зрители не обязательны, если есть человек, который понаблюдает и поучаствует за компанию. не громкую и шумную, а это можно назвать дуэтом или парой. стример ютуба примеряет на себя каждый образ. и надеется, что теперешний ему не подойдёт. ни в каких обличиях и позах. и что догги-стайл останется только на закрытой вкладке с порнушкой. пары секунд хватает, чтобы уложить голову серёже на плечо. этого достаточно, чтобы задуматься про то, к чему же акума вёл. и даже позавидовать: когда-то не надо было решать, нужно ли тебе прикасаться к этому человеку просто ради рофла с красивой картинкой. — я, походу, твоя собака. — один смешок, а затем два молчания. два тяжёлых дыхания. одна немая сцена и ровные покусанные губы. любое слово готово сбить это равновесие; стоит дать слишком большую паузу, и все буквы можно позабывать и без щелчка пальцами. курсед уже жалеет, что выдал это громко для тишины. прямо на ухо, вот же пиздец. собаке нужно показывать на собственном примере, не стыдясь. это мгновенно тянет на достойную тебе роль. не каждому под силу в два счёта поменять положение вещей. и на то, как курсед справляется с бутылкой вина, что всегда оказывается в холодильнике в подходящий момент, можно смотреть лишь с восхищением. но это не значит, что акума одобряет или вводит в привычку и себе выпивать практически каждый вечер. кир называет это наслаждением. в голове сравнивает с серёжей, а на словах молчит. потому что даже в голове — это предел. — тебе нельзя пить после больнички? — лучше переспросить, чем сразу наливать. — мне нельзя пить с тобой, — и улыбается, когда кир пьёт с горла, — ты каждый раз пытаешься меня споить. и если бы они поменялись местами, то курсед был бы не против поддаваться каждый раз. из обратного сейчас желание взять на себя другую роль, но для этого придётся снять кольцо, теряя независимость. в два счёта расстаётся, оставляя где-то на столе по первой просьбе. курсед, и правда, привязывается. всякие попытки оградить себя от этого слова встречают в его памяти такое же замечание и становятся поводом сделать ещё один глоток. потом попробовать подмять акуму под себя и просто сдаться, переплетая пальцы. — круто устроился, — так звучит смирение и принятие в никуда, пока серёжа неторопливо отодвигается после того, как пробует алкоголь. не в чистом виде, да и не так, как сам курсед, — и не доебёшься. докопаться не к чему. или копают слишком глубоко, чем стоило.