Как в старые добрые

Безмолвие благоговейной и густой тишины в любом случае будет прервано: капающая вода из-под то ли ржавого, то ли просто по-особому грязного крана в ванной комнате с серым кафелем. — Этой квартирке нужен сантехник, – выражение неприкрытого бытового конфуза возникло на лице Осаму; он задумался. Ступая по потрескавшимся от времени холодным плитам оголёнными ступнями, он не смел думать ни о чём другом, кроме как о том, как бы не испробовать пол на прочность собственным затылком или даже задом, чего, к счастью, таки не случилось. Он мимолётно оглядывал омертвевшие стены, мысленно проклиная протекающий рыжий кран, звуки которого эхом раздавались в черепной коробке. Пробегаясь взглядом по потолочному жёлтистому, какими бывают зубы у бабушек в здешних дворах, плинтусу, брюнет заметил чёрную точку. Муха. — Каково тебе здесь? – выдал Дазай вполголоса, предельно внимательно наблюдая за насекомым, передвигающимся по серистой поверхности. – Быть мухой... Наверное, это просто, хотя... – лёгким движением руки он поправил полотенце в синий горох, плотно окутавшее торс, и тяжко выдохнул, – во всяком случае, дней через двадцать тебя уже не станет, – лёгкая улыбка и опущенные веки в сочетании между собой предавали нетипичную меланхоличность его выражению лица, – надеюсь, ты успела спариться с ещё одним таким же мелким и мерзотным жужжащим существом, чтобы твоё существование, в конечном счёте, не оказалось бессмысленным, – всмотревшись в чёрное пятно на стене в последний раз, Осаму наконец шагнул прочь из ванной, а его общий настрой сменился на непроглядное равнодушие. Квартира напоминала антикварный магазин. Разного рода статуэтки, пыльные, местами, книжные полки, огромное множество часов в каждой комнате на любой вкус и цвет. Один угол мог быть наглухо забит хламом и мусором (в основном производными слова "бумага"), другой же – пуст и до одури прост настолько, что, глядя на него, в Дазае возникало мелкое чувство тревожности. Особенно сильно внимание приковывал к себе пёстрый узорчатый ковёр, основным цветом которого был, как ни странно, красный. Большая тряпка "красовалась" на стене в гостиной, – забавное развлечение, смысл которого брюнет понял далеко, далеко не сразу, ещё пару минут "втыкая" в пыльный ворс ровно до секунды, когда с кухни послышался голос непосредственно хозяина квартиры. Гипнотизирование бабушкиных узоров пришлось прервать. Прискорбно. — Чем ты там занимался? Если меня не подводит память, ты собирался в душ. – Не отрывая взгляда от плиты, Фёдор потянулся за солонкой, совершая при этом минимум телодвижений. — Побеседовал по душам с твоим домашним питомцем. – Он вальяжно уселся на стул подле метрового холодильника, закинув ногу на ногу и поправив полотенце, отменно прикрывающее всё, что ниже середины тела. Достоевский, словно был вынужден отвести взгляд от бело-жёлтой, с красными ранетками на выпуклой части, кастрюли под собственным носом, устремил взгляд на подоконник, отдалённо задумавшись и потеряв связь с миром на пару секунд. — Родион-то здесь, – сонные глаза уставились на средней величины серого вислоухого кота с янтарным блеском радужки, что сидел на подоконнике. Выражение лица Фёдора, по своему обыкновению, не отличалось эмоциональностью, хотя и лёгкое недоумение прочитать было вполне возможно. — Я говорил с мухой. – Мухой?.. — Да, мухой. Она, знаешь ли, на удивление очень даже общительная, – Дазай принялся ковырять заусенец на указательном пальце, периодически корча недовольство и боль в лице, – в отличие от тебя. — Туше, друг мой. – Фёдор накрыл тáру внушительных размеров крышкой с какой-то мелкой чёрной крапинкой в нескольких местах, напоминающих потёртости. – Хотя и претензии с твоей стороны совсем не уместны, Осаму. — Ныне ты заговорил со мной впервые за время, которое я нахожусь в этой квартире, – его лицо расплылось в лёгкой улыбке. — Я был занят. – Взяв в одну руку чашку с терпким и уже остывшим кардамоном, второй он указал на плиту, – не хочешь? Дазай невольно скривился, вспоминая, что за блюдо скрывает в себе эта цветастая кастрюля. — Я не буду есть петуха. — Никто не просит тебя есть петуха. Несмотря на всё недовольство и отвращение Осаму, молодой человек всё-таки отправил пару поварёжек бульона на петушке и овощах в фарфоровые пиалы, которые, кажется, были единственными представителями красивой и, что немало важно, целой посуды на этой кухне: изумрудно-голубая каёмка, глянцевое покрытие и ни единой царапины или скола, а на дне виднелась блёклая ягода голубики с парой зелёных веточек. Оба сосуда оказались на кухонном столе, а вскоре и две ложки среднего размера, одна из которых была погнутой. Нетрудно догадаться, кто в эту же секунду забрал себе эту хуету. — Почему ты не ешь? – задал вопрос Фёдор, не поднимая глаз на собеседника в процессе умиротворённого ужина. Дазай помолчал с минуту, а затем выдал: — Я могу отдать это коту? — Роде-то? – видимо, Достоевский имеет странную и причудливую привычку подолгу смотреть на собственного кота в неких, никому неизвестных раздумьях, – Пхп, нет. "Сказал, как отрезал." – подумал Осаму, недоверчиво рассматривая овощи в мутном бульоне. – "Он всегда был таким." — Не станешь пробовать? – опустошив свою пиалку, он тяжело выдохнул и, держа глаза открытыми лишь наполовину, нехотя подпёр голову рукой, – твоё право, конечно. Дазай мог целую вечность вылавливать взглядом варёный лук, весьма жухлую морковь и очень хаотично нарезанный картофель в миске, если бы не еле-уловимый запах, который на мгновение показался ему неплохим и даже привлекательным. Натерпевшись голодных мук, он всё-таки принялся использовать ложку по назначению, а не для разного рода ручных игрищ, которые юноша вытворял ещё пару минут назад. Съев две-три такие ложки, Осаму понял, что дела обстоят совсем не так плохо, как он мог себе представлять. "Вкусно". — Ещё? — спросил Фёдор, зевнув. — Пожалуй, воздержусь, но задам один вопрос: откуда здесь эти чаши? От неожиданной викторины Достоевский раскрыл глаза на свой ничтожный максимум, слетев подбородком с ладони. — Они не выглядят, как вся здешняя посуда, — брюнет неустанно крутил уже пустую пиалу в руках, рассматривая ту с такой внимательностью, с которой наблюдал только за мухой в ванной комнате. Фёдор глубоко и, наверное, даже с почти незаметной печалью вздохнул. — Это долгая история. — А мы разве торопимся? — оставив наконец ёмкость в покое, Осаму принялся сверлить глазами Родиона, который в это время хотел пристроить свою кошачью задницу прямо на кухонном столе. — Действительно... — его рука лениво потянулась в сторону дымчатой туши, — это очень старый подарок моего не менее старого, чем сам подарок, приятеля. Тощие пальцы своеобразно расчёсывали густую шерсть, отчего, волей-неволей, наверное, любое существо стало бы издавать звуки, намекающие на удовольствие. Кот замурлыкал. — Последний наш разговор состоялся Бог знает когда, но, кажется, это было в его родной деревне. Тогда-то он и дал мне эти пиалы. – На безэмоциональное лицо скользнула непривычная мимическим мышцам грусть. Осаму невольно чувствует неловкость. Ему не приходилось видеть этого человека в состоянии грусти и её производных, данная ситуация — нечто новое, неизведанное и по-первобытному пугающее. Он сглотнул. — Небось, ручная работа? — Он был рукодельником, но эти тарелки купил на местной ярмарке на одни из своих первых небольших, заработанных самостоятельно, денег. Юноша склонил голову вбок и зевнул в очередной раз, продолжая почёсывать питомца за ухом. По стечению обстоятельств Осаму, как уже стало ясно, был вынужден осторожно обратить внимание на сию печальную картину. — Скучаешь по нему? Фёдор молчал с минуту, прикрыв вскоре глаза и мягко улыбнувшись уголком губ. — Всё в прошлом. — А я? Брюнет расплылся в язвительной улыбке. Прищур уставился сперва на тёмную, напоминающую чёрную дыру во всех смыслах, макушку, а затем, по великой случайности, на глаза перед собой. Их взгляды нелепо встретились, стоило только Достоевскому поднять голову. — Двигайся. — Зачем?.. — сонно и тихо протянул Фёдор. — За хлебом. На мгновение он очнулся и принялся анализировать постфактум: какие фразы этот молодой человек чаще всего заимствует из его лексикона, но не успел было одуматься, как его бёдра оказались осéдланы. — Что ты делаешь? — Вспоминаю старые добрые, — максимально умиротворённо и с лёгкой улыбкой на лице ответил Дазай, ёрзая и устраиваясь поудобнее. Бинтованные руки неуверенно коснулись весьма скульптурных скул, порождая мелкое вздрагивание, но и, вместе с тем, расслабление сразу после. Поглаживая большими пальцами кожу впалых щёк, Осаму ненавязчиво и, как бы легко смотрел юноше в глаза до тех пор, пока холодные ладони не коснулись его оголённых плеч. Мурашки по спине Дазаю мгновенно стали обеспечены. — Ледяные, как и всегда. — Твои, знаешь ли, тоже не самые тёплые, льстивый мой друг, – съязвив, улыбнулся Достоевский. От таких своеобразных объятий лицо и эмоции Фёдора невольно приняли тёплую оболочку. Он стал медленно водить морозящими ладонями по фигурным плечам и ключицам, оглаживая мимолётно и местами потемневшие бинты, порой напоминавшие ему иссохшуюся кожу трупа где-то в подворотне. Они провели в таком положении около часа, по-настоящему нелепо соблюдая звуки шорохов кожи о кожу, предельное спокойствие и тишину, которую могли прервать только полоумные подростки во дворе ближе к полуночи. Фёдор томно и густо выдохнул в грудную клетку Осаму, отчего тот вздрогнул. — Может, чай? — карие глаза начали обыскивать помещение в поисках нечта, похожего на заварку: травяной сборник, коробка с пакетиками, заварник в конце концов, в то время как зад места своего покидать не торопился: удобно и мягко. — Родион сделает. – Не поднимая глаз, в полусонном состоянии отвечал Достоевский, продолжая медленно, но верно исследовать поверхность спины юноши перед собой. Дазай прыснул, залившись почти беззвучным смехом. Склонив перед Фёдором голову, он периодически косился на абсолютно непримечательного кота в углу подоконника с человеческим именем. Луна взошла, словно первый цветок лотоса в неизвестном никому в округе водоёме, приведя с собой нечто идеальное и поистине совершенное, нечто, что в подлинном виде достать можно только в космосе — тишина. "Найму ему сантехника," — подумалось Осаму, пока сам в очередной раз касался большим пальцем чужих закрытых глаз.