в восемнадцать жизнь только начинается

— намджун! стой, пожалуйста, — чимин быстрым шагом идёт мимо полок в библиотеке и шёпотом действительно кричит, пытаясь догнать удаляющуюся фигуру. намджун на него внимания не обращает целый день: игнорирует в классе, отвечая только на вопросы по учёбе, избегает встречи в столовой, в которую чимин обычно не ходит (карманных денег ему не дают), но ради кима пришёл, и даже сейчас, в библиотеке делает вид, будто человек, который к нему сейчас подошёл, абсолютно не интересен для него. — намджун, прости меня, прошу тебя, — вновь буквально умоляет блондин и поджимает губы, с надеждой смотря на старшего. тот внимательно рассматривает полку и вытягивает одну из немногих книг в стопке. — чимин, тебе не следует извиняться перед мной за то, что ты не хочешь со мной общаться, — его голос впервые за долгое время звучит так холодно и в то же время до боли сильно обжигающе. пак еле сдерживает слезы. намджун его первый за последние лет десять…? да, кажется, с ухода отца прошло именно столько. он его первый за все это время друг. реальный, настоящий, вот прямо здесь стоит и, кажется, парнишка его теряет. надежда на то, что с кимом будет иначе, действительно была, чимин почти поверил в то, что кому-то будет достаточно того нечтожно маленького количества времени, которое ему позволяют проводить за пределами дома. но даже здесь все рушится. и чимин уже не верит в хороший исход, он лишь тянет к старшему свои руки, надеясь на тактильность в ответ (так он понимает, хотят с ним сейчас контактировать или нет) и, когда намджун свои ладони отдергивает, он просто замирает. — поверь, все не так, ты правда для меня друг, то, что мама вчера сказала, это… все то ничтожное количество людей, что было в библиотеке, замирают, наблюдая за развернушейся драмой. чимина таким не видели уже давно, многие даже не знали, что он вообще с кем-то общается или дружит. обычный ботан и заучка, из книг не вылазит и отметки получает соответствующие. но вот он тут, стоит перед намджуном после занятий и действительно пытается поговорить. по факту делает все то, на что морально готов. — да? хочешь сказать, что это ложь? а ты докажи, давай! — намджун откладывает книги на полку рядом и делает шаг ближе к все ещё находящемуся в том же положении чимину. блондин смотрит напугано и тут же жмурится, стоит большим ладоням упасть на его плечи, — ты ни разу не пошёл со мной гулять, ни разу не ответил на звонки, в социальных сетях спрашиваешь только про учёбу и контактируешь только здесь. чимин, мы общаемся просто как одноклассники, понимаешь? ты даже в столовую ни разу со мной не ходил, господи. она была права, ты просто не знаешь, как красиво сказать о том, что общаться со мной ты не желаешь. чимин больше не знает, что сказать, да и подать голос боится. горло как будто что-то сжимает. кажется, это осознание всей тяжести сложившейся ситуации душит. причём так сильно, что блондин не может и вдоха сделать, пока намджун стоит вот так, напротив, и крепко сжимает его плечи. — что и требовалось доказать, чимин. ты просто трус, понятно? — чуть ли не выплевывает ким и убирает свои руки, совсем не обращая внимания на слезы, что уже во всю стекали по впалым щечкам, — сиди и дальше со своими учебниками в обнимку, а я предпочту потратить своё время на человека, от которого я хоть что-то взамен получу. и уходит. а блондин так и продолжает стоять и пытаться хотя бы отдышаться. он не сможет ничего сделать. внутренний голос так и кричит о том, что в этой ситуации делать хоть что-то бесполезно, лучше людей изначально избегать. человек, подвергающийся гиперопеке и вечному контролю с упреками со стороны родителей, по итогу впадает в состояние, которое психологи так удачно называют «выученной беспомощностью». и это не значит, что ничего не делать для улучшения своей жизни, он хочет сам. это означает лишь то, что внутри каждый раз у него происходит борьба со своей неуверенностью и вторая, к сожалению, побеждает. чимин не спешит сегодня домой, знает, что и так получит, но пока медленно идёт по улице с косо надетой шапкой и опущенной головой, он думает лишь о том, что зря попробовал снова. ему не стоило даже пытаться общаться. *** костяшки снова покраснели. рассматривая яркие, почти алые пятна на светлой коже небольших ладоней, чимин и подумать не мог, что в его жизни что-то когда-нибудь изменится. белые носки уже давно не белые, а домашние штаны и футболка оказываются бесполезными, потому что совсем не греют. в подъезде холодно, особенно ночью, которая так смело наступает на пятки, напоминая о том, что пришло её время. через небольшое окно прекрасно видно восходящую луну и ещё не зашедшее солнце, которые вместе борются за свои права. один — за право быть на небе ещё хотя бы пару минут, другая — за возможность выйти как можно раньше. наблюдать за этим интересно лишь тогда, когда мысли не забиты чем-то своим, чимин уверен. «она снова не даст мне читать». мысль пролетает в голове также быстро, как и нескрываемая печаль на лице юноши. он и так сидит на лестнице в подъезде в одних домашних штанах и футболке со сбитыми костяшками. не из-за драк, нет, вы что. подобное непозволительная роскошь в его случае. костяшки сбиты об дверь, когда он буквально час назад ломился в дом и умолял маму пустить его внутрь. не получилось. зато острая боль при движении как будто не даёт забыть о своём поражении. он снова оступился. привыкший делать все идеально (привычку эту он выработал у себя сам), чимин был не готов к тройке по математике у любимого преподавателя. тот пояснил такую отметку «профилактическими целями», «чтобы не зазнавался» и «в журнале должны стоять разные отметки, иначе у меня будут проблемы». вот только избежать проблем не удалось, просто теперь они приобрели более местный, но от этого не менее серьёзный характер. кончики пальцев начинают подмерзать и тонкие белые носочки совсем не спасают. сколько раз он думал о том, что стоит быть к этому готовым, сколько раз обещал себе, что хотя бы куртку постарается схватить. и каждый раз одно и тоже: он снова и снова оказывается здесь во всем домашнем и совсем без обуви, почти босиком. внизу слышно, как открывается дверь и человек уверенно поднимается по лестнице. — да, мам, я уже иду, — чимин слышит снизу голос, до боли знакомый и отдающийся теплотой где-то там, за грудиной, — да, я все купил, как раз поднимаюсь по лестнице. намджун. чимин узнает его по характерному звуку при ходьбе, по красивому басистому голосу и интонации, такой приятной и немного завораживающей. «а что, если намджун увидит?» после того, что случилось сегодня в библиотеке, видеть намджуна страшно, упасть перед ним в грязь снова — ещё страшнее, и юноша, сам того не осознавая, кидает взгляд на грязные носки, что ещё недавно были белыми, потом на свои руки, которые он рефлекторно прижимает к груди. чимин не знает, что им движет, когда он почти беззвучно поднимается с места и тихими, едва заметными шагами бежит выше, он лишь осознает, что ему страшно и стыдно (второе, конечно же, преобладает).благо, у них одна лестничная площадка, поэтому достаточно подняться всего на один этаж и никто ничего не узнает. он стоит сверху, опираясь на перила и почти не дышит. слышит, как ниже намджун роется в карманах в поисках своих ключей от квартиры, а потом уверенно проходит внутрь, закрывая за собой дверь. чимину даже дышать в этот момент становится как будто легче, он вновь спускается на их этаж, чтобы не пропустить момент, когда мама впустит его в квартиру, и оседает на свое место. ступенька успела остыть, но это не становится таким критичным, как опозориться перед намджуном вновь. тот и так слишком много знает. чимин всегда был тем, кто о проблемах за дверьми своего дома совсем не говорил, он в школе лишь отшучивался и мягко улыбался каждый раз, когда после занятий его звали погулять или сыграть ещё разок в футбол (хотя все прекрасно знали, что парень в спорте не силен). чимин всегда был добродушным, мягким и приятным, он довольно отзывчивый и люди хотят оплатить ему тем же, но всем им даже и не светит услышать положительный ответ. он никогда не ходит гулять, не заходит в кафе после школы и уж точно не идёт играть в футбол в своей новой школьной форме, оправдываясь тем, что выпускной класс важен, что впереди экзамены и у него много занятий. и намджун стал первым, кто действительно пожелал разобраться. он староста класса, серьёзный и очень перспективный юноша, а ещё довольно хороший друг, по крайней мере чимин его таким считает. «ботан», так пака прозвали в школе те, кто был обижен его постоянными отказами, давно уже заинтересовал намджуна, тем более, что контакт с ним не мог найти почти никто. он ловил чимина после школы, гулял с ним до дома, благо, живут они рядом, и постепенно начал врываться в его ограниченную правилами жизнь, как солнце, что пробивается сквозь тучи после долгого ливня. ему все радуются. чимин не исключение. намджун любит кофе. американо. желательно двойной и чтобы ни кусочка сахара там не было. а ещё он любит писать стихи и сочинять музыку, учить иностранные языки (особенно английский) и гулять по вечерам. к слову, чимина он пару раз все же пытался вытащить на улицу. не вышло, мать категорически запрещает идти на любой контакт со сверстниками, даже если это намджун, староста класса, отличник и просто очень хороший человек. намджуна вечные отказы, наверное, обижали, чимин правда не знает, он плохо разбирается в людях и иногда не понимает сарказма. он ещё ребёнок, у которого ничего не осталось из того, что свойственно ребёнку делать, а намджун серьёзный, взрослый и такой ответственный. чимин ему иногда (очень часто) завидует. особенно в те моменты, когда он, сидя за уроками, видит знакомый силует на улице. намджун всегда заставляет его улыбаться и чувствовать неописуемое тепло внутри. как будто все вот так, прямо за грудной клеткой, начинает петь и расцветать. и чимин действительно боится потерять его окончательно, поэтому и спрятался. ему все еще страшно и стыдно (второе, конечно же, преобладает). на улице уже давно темно и, если честно, чимин совсем не понимает, почему он все ещё сидит в подъезде и продрагивает от ночной прохлады. он не знает, просто не чувствует, сколько времени прошло, телефон остался лежать дома вместе с тёплыми вещами, но судя по тому, как далеко продвинулась уже луна, он здесь находится дольше, чем обычно. тело уже давно покрылось мурашками, а зубы предательски стучат, пока он, прижав к себе колени, пытается хоть немного согреться. выходит, честно говоря, не очень. он уже раз пять думал о том, что никогда бы себе в жизни не позволил: постучаться к намджуну, обрисовать ему ситуацию и попросить о помощи, хотя бы просто плед или толстовку. чимин все обязательно вернёт, достанет деньги из своих сбережений, найдёт такую же вещь и обязательно вернёт её назад в идеальном состоянии, потому что ким другого не заслуживает. но все пять раз он сразу же себя и затыкал, придумывал отмазки и сам в них верил, лишь бы не упасть ещё ниже в глазах дорогого ему человека. готов к осуждающим взглядам соседей, которые, видимо, считают, что просто обязаны показать свое пренебрежение к юноше, проходя мимо, ему все равно на смех детей и даже если одноклассники узнают, он не сильно расстроится, но от намджуна даже жалости в глазах он сам не вынесет. намджун так часто говорил, что им гордится, что ему нравится упорство пака, его трудолюбие и чистоплотность. и чимин действительно сожалеет о случившемся. предательские слезы говорят лишь об одном — ему все ещё стыдно и страшно (второе, конечно же, преобладает). * * * школа в выпускном классе, кажется, занимает собой все жизненное пространство. намджун, собираясь на свою вечернюю прогулку в половину первого ночи, искренне проклинает физику и математику, а ещё того дебила, который решил, что поставить эти два предмета в один день — хорошая идея. он мог бы не идти гулять, но это заземляет, излюбленный ритуал, который даёт ощущение свободы, жизни, её ровного течения. поэтому намджун накидывает на плечи куртку и поправляет тёплую толстовку. судя по прохладе, что забирается в дом через приоткрытое в спальне окно, на улице это пригодится. все готово. и вот вроде бы он как обычно покидает квартиру, проверив карманы на наличие пачки сигарет (очень редкая привычка как раз для таких случаев, как сейчас), закрывает дверь на ключ и, когда разворачивается, чтобы уверенно сбежать по лестнице вниз, замирает. светлая макушка, маленькие ладони, что так отчаянно обнимают свои же колени, белые носочки и максимально сжатый вид. ему холодно. намджун это чувствует, буквально ощущает, когда подмечает цвет немного посиневших ручек и мелкую дрожь, которой пробивает юное тело. — чимин, — чужое имя звучит обеспокоенно, намджун, в миг подлетевший к юноше, выглядит примерно также, — чимин, очнись, — большая ладонь опускается на плечо, он не сильно встряхивает парня и наконец получает в ответ реакцию: такую слабую и почти бессильную, что все происходящее отдаётся в сердце гулкой болью. — н-нам-, — блондин поднимает голову и смотрит так растерянно, счастливо и при этом скрашено ноткой беспокойства, — н-намд-джун, — все же произносит чужое имя пак и наконец расслабляет хватку на своих же коленях. мышцы ощущаются как будто каменными и сделать обычное движение — заправить волосы назад — кажется чем-то невозможно-нереальным, но он это делает, облизывает пухлые губы и осматривает себя. видимо, он уснул, прямо тут, на лестничной клетке. как иронично и смешно было бы, если бы не так больно. дверь в квартиру все ещё закрыта, а мать даже не собирается выходить, — скол-лько времени? — половина первого, может чуть больше, — ким немного растерян, он впервые видит что-то подобное и что с этим делать, если честно, не очень себе представляет. он просто перехватывает чужие трясущиеся ладони и тут же прячет их в своих, встречаясь с потерянным взглядом. холодные. они до ужаса холодные. — мама ложится спать в десять, у неё режим. — мама? давай я позвоню домой, ты забыл ключ? — намджун, если честно, совсем не понимает, что стало причиной столь позднего нахождения в подъезде его одноклассника, сразу же надеется на лучшее, но встретившись в расстроенным взглядом и непониманием того, как все это можно объяснить, почему-то понимает слишком многое. до полной картины всего происходящего ещё далеко, но самое главное вылезает сразу: или она знает..? — я не знаю, что мне делать, — обессилено произносит парень и тут же ощущает, как старший поддаётся ближе (настолько близко они не были никогда), берет его на руки и прижимает к себе, как нечто ценное, безумно дорогое, — намджун? — потом с этим разберёмся, сначала надо тебя согреть. звучит как приговор, на который сам пак невольно соглашается, когда потерянным котёнком жмётся ближе. тепло чужого тела подкупает, а ведь именно этого ему сейчас так сильно не хватает (о другого вида тепле чимин не смеет упоминать, намджуну оно, очевидно, чуждо). *** горячая ванна расслабляет. юноша смотрит на свои ножки под кристально чистой водой и нервно кусает нижнюю губу. дрожь с тела ушла, мышцы расслабились и все бы хорошо, жаль только душевные терзания обычной ванной не убрать. намджун и тут сделал все идеально: занёс в дом и тут же поставил воду напускаться, помог раздеться и залезть, а сейчас периодически заглядывает, говоря о том, что кушать вот-вот будет готово. все это кажется обыденно-прекрасным, как будто в тех мечтах, где пак спокойно жил вдвоём лишь с тем, кто единственным не равнодушным остался. там тоже все было настолько комфортно и приятно, что сердце заходилось в гулком ритме, стоило только представить. о чем-то большем, наверное, чимин и не просил, хотя внутри, где-то на подкорке, очевидно сильно желал попробовать вкус чужих губ и ощутить прикосновения. не те простые, дружеские, а особые, как трогают того, кого безумно любят. — чимин~а, — предупредительный стук в дверь и ким заходит внутрь, — я все для тебя подготовил, — намджун присаживается на корточки рядом с ванной и не позволяет себе смотреть туда, куда так тянет взгляд. он опускает голову себе на руки, упершись в бортик, и смотрит прямо в немного уставшие и все такие же печальные глаза напротив. — намджун. — почему у тебя всегда такой печальный взгляд? ты вроде улыбаешься, смеёшься, довольно мило смущаешься, но я вижу, что это все только сверху, маска, за которой ты скрываешься, а в глубине души я чувствую у тебя такую необъятную тоску. огромную, ужасно большую и безумно пугающую, — намджун опускает взгляд на водную гладь и кончиками пальцев рисует узоры, понятные лишь ему. младший молчит. он потерянно смотрит в глаза напротив и поджимает пухлые губы, боясь сказать что-то не то: — я не могу. — ну же, чимин, — не выдерживает наконец старший и поднимает свой взгляд прямо на испуганные глаза напротив. там много страха, стыда и боли, понятной лишь её хозяину, что каждый день с ней живёт и, видимо, уже привык к ней (хотя боль — это единственное ощущение, к которому наш организм не адаптируется), — я не могу помочь тебе, не зная ровным счётом ничего. и это так удручает, правда. ты вечно, сидишь дома, но тщательно скрываешь почему, твоя мать врет, что тебя нет, когда твои ботинки стоят в коридоре, ты постоянно поникший, иногда приходишь с синяками, а сегодня было вот это и я просто боюсь представить, что на самом деле происходит в твоей жизни. я знаю, я могу подмечать мелкие детали, неплохо анализирую, но я не экстрасенс и не психолог, поэтому проблему вижу лишь в очевидных её проявлениях. и если ты действительно хочешь, чтобы я мог тебе помочь, хотя бы попытался, признайся, расскажи, что на душе, покажи причину этой боли и мы вместе будем с ней бороться, — ким аккуратно, осторожно перехватывает маленькую ладошку под водой и прячет её за своими, огладив сбитые костяшки, — только не молчи, прошу. молчание убивает. намджун вложил в это слишком много. он слишком долго жил с чувством того, что рядом происходит что-то странное, но вот узнать, что именно, оказалось совершенно недоступным для него. чимин сделал все, чтобы он не узнал, спрятал свои проблемы настолько глубоко, что даже на секунду подобраться к ним не позволял, показывая всем картинку своей счастливой жизни. такой же, как у всех. и все было бы хорошо если бы не все эти безумно странные моменты, такие как отказы каждый раз, стоит старшему позвать его гулять, или отсутствие карманных денег, постоянная спешка домой и натянутая, ненастоящая улыбка. он не слепой и уж точно не глупый, и вот сейчас он вытянул парня с холодного подъезда, греет в своей ванной и правда искренне надеется, что этого будет достаточно чимину, чтобы понять, что дальше умалчивать не стоит. а тот молчит. и кажется, проходит вечность. давящая тишина лишь усугубляет положение, а неспособность посмотреть в глаза напротив, с которых так и прёт этой всецелой эмпатичностью и готовностью на подвиги, ты только скажи, что не так, чимин сам в своей голове называет трусостью. он ведь всегда был таким: забитым, тихим и одиноким. представленным самому себе и с полностью обесцененными своими же проблемами в голове. он не поймёт, не знает, будет осуждать. чимин боится, поэтому и медлит. по ощущениям прошла целая вечность, а в жизни жалких пять секунд. — ты можешь мне поверить, — мягко, абсолютно без наезда произносит ким и ближе к себе их маленький замок из рук приближает. и вот он перед ним. такой нагой и беззащитный загнанным зверьком смотрит на все происходящее и, кажется, намджун ловит, как младший тянется ближе, как губы приоткрываются, чтобы произнести, но тут же замирают, а на глазах предательские слезы. flashback. у чимина скоро день рождения. и в качестве подарка он смело заявил, что хочет видеть новенький велосипед. две недели назад, наверное, маленький мальчишка со светлой копной абсолютно непослушных волос никогда бы в жизни не отказался от этого подарка. а сейчас желает другого. скоро день рождения единственного сына в семье пак и мальчик искренне недоумевает, почему никто не радуется. он правда хотел, чтобы все провели это время счастливо, как и раньше, хотел видеть улыбки, смеяться, возможно сходить в парк или поиграть в приставку, но на место детских представлений удачно подстраивается суровая реальность, что разбивает все желания. папа собирает вещи. мама ходит рядом, громко кричит, чтобы он проваливал, что все из-за него, а папа молча собирает вещи и даже не смотрит на сынишку, что неуверенно к нему подошёл и с надеждой попросил остаться. дело ведь не в нем, верно? чимин ведь был хорошим мальчиком, да? тогда почему отец уходит? дверь громко хлопает прямо перед носом выбежавшего за папой в подъезд мальчика, а мама смотрит на ничего не понимающего сына, который со своей детской наивностью действительно верит, что это остановит его, с явным сожалением и нотками чего-то непонятного. как будто перед ней не любимый сын, а муж, который так бесстыдно оставил её одну с ребёнком. она видит в нем отца. чем дальше — тем хуже. с уходом чансу из семьи, все счастливые моменты в детстве как будто закончились. чимин правда не помнит ничего хорошего, как будто память специально стёрла все эти воспоминания вместе с большей частью остальных. зачем? не ясно. и только опытный психолог сможет пояснить, что так психика защищается, пытается спасти от того, что рушит её изнутри, по кирпичику разбирая и так довольно шаткие стены. все стало не так. всего стало недостаточно. отметки стали слишком низкими, друзья — плохими и необразованными, а сам мальчишка, как бы ни старался, требованиям родной матери соответствовать не мог. это превратилось в вечную гонку за идеалом, который с каждым шагом становится все дальше. постоянные упрёки, сравнения, крики и даже истерики. он недостаточно читает, недостаточно старается, недостаточно убирается дома и всего становится недостаточно. а ещё, как оказалось, мальчишка слишком похож на отца, за что в качестве упрёка не раз уже получал: «ты бросишь мать, как это сделал он». осознание того, что вся погоня за идеалом бесполезна, пришло лишь сейчас, когда отдаваться своему делу полностью, чтобы до изнеможения и лучшего результата, вошло в привычку. внешний конфликт с матерью слишком быстро перерос во внутренний — с самим собой. желание куда-либо ходить и быть обычным юношей тоже куда-то испарилось (скорее всего он сам его в себе убил, лишь бы не так тоскливо было). к одиночеству привыкаешь. чимин тоже привык, научился проводить время наедине с собой, заполнять пространство не людьми, а увлечениями, изливать душу не друзьям, а заметкам в телефоне. и вроде бы даже мать перестаёт так сильно беспокоить (к её нападкам тоже привыкаешь), но в жизни появляется намджун и вся выдержка, все способы адаптации к ужасной ситуации разлетаются в прах, стоит ему только улыбнуться. они сидят вместе с библиотеке вместо физкультуры, ходят вместе домой и даже разговаривают о чем-то, хотя раньше просто представить спокойный разговор со сверстниками мальчишке было проблематично. намджун, кстати, в категорию сверстников не совсем попадает, он старше и уже совершеннолетний, а ещё, как позже оказалось, живёт один по разрешению любящей матери, от чего и кажется, будто между ними разрыв в лет пять так точно. и чимин впервые выбивается из своего графика, начинает опаздывать и ночью не может уснуть лишь от того, что просто думает о новом друге. друге ли? вот эту тонкую грань понятия он уловить не может, поэтому слова друг старательно избегает, объясняя себе в голове это тем, что рано или поздно они с кимом это обговорят. а ещё он хочет гулять. по вечерам, как это делает намджун (желательно в его компании под интересный разговор или же совсем беззвучно, но главное быть рядом с другом). и он правда хотел пойти все те одиннадцать раз, что намджун его звал. он каждый из них запомнил, каждый галочкой в мысленно календаре пометил, чтоб не забыть. чтобы всегда в памяти оставался человек, которому не все равно, которому он интересен, с которым можно быть собой. и из-за каждого из этих предложений юноше было страшно и безумно стыдно (второе, конечно же преобладает). и сидя прямо здесь, в горячей ванной перед единственным близким ему человеком, чимин почему-то боится рассказать все, сам себя мысленно отдергивает, когда отчётливо голосом матери в голове слышит: «не смей кому-то рассказать хоть что-то, иначе окажешься совсем один. такого как ты только мать и сможет полюбить, запомни». а если намджун, когда услышит все, прогонит? или ещё страшнее: разочаруется… намджун смотрит на глаза полные слез и выдыхает. молча встаёт, разорвав их руки, и достаёт из шкафа полотенце, тут же проверяя, все ли он взял. — тут лежат чистые вещи и полотенце, вылазь из ванной и одевайся. я подожду пока за дверью, — как-то растроенно выдаёт намджун и, кинув на младшего взгляд, покидает ванную комнату. чимину страшно и безумно стыдно (второе, конечно же, преобладает). *** чимин, если честно, чувствует себя неловко. он прячет ладошки в длинных рукавах толстовки и затягивает шнурок на спортивных штанах по сильнее, чтобы не спадали. носки тоже оказались слегка великоватыми, но безумно тёплыми, поэтому пятка, которая съехала где-то на щиколотку, совершенно не смущала. все пахнет им. младший ещё раз принюхивается и с довольным лицом прикрывает глаза. кажется, теперь у него появилась потребность чувствовать этот запах постоянно. кажется, теперь у него появилась потребность быть рядом с намджуном постоянно. это вообще лечится? чимин смотрит на отражение в зеркале и никаких признаков болезни телесной не замечает, а можно ли увидеть болезнь душевную, посмотрев только в зеркало разок? он внимательно рассматривает свое лицо: немного бледное от постоянного нахождения дома, с мешками под глазами, но те у всех выпускников присутствуют, становятся постоянным атрибутом для тех, кто старается ради будущего, и взгляд вроде бы такой же, совсем не изменился с момента ухода отца. потухший, грустный, одинокий. не верящий во что-то хорошее. так если только по глазам судить о психическом здоровье человека, можно ли говорить, что такой взгляд для чимина норма? или он настолько долго болен? младший аккуратно касается своего лица и кончиками пальцев проводит по чётким очертаниям скул, потом легонько тыкает в свой нос и тут же улыбается. как будто это сделал намджун, только в ответ на такие действия старшего, чимин скорее всего сразу же стал бы пунцовым. а потом касается губ, которые будто специально приоткрываются, чтобы дышать легче было. чимин уже не раз представлял, какого это — целовать кого-то, но так и не смог окончательно понять, в чем вся сокровенность этого момента. он не может говорить о чувствах, которые никогда не испытывал, поэтому молчит. отходит от зеркала и наконец покидает ванную комнату. в коридоре темно, как и в других комнатах, кроме одной, где, судя по звукам, уже работает телевизор. там он намджуна и находит. он в домашних штанах и футболке с серьёзным взглядом пролистывает список фильмов и пытается подобрать что-то подходящее на вечер. — чего ты там стоишь? заходи, присаживайся, — ким снова по-доброму улыбается и, кажется, от той лёгкой нотки обиды, которая проскочила в момент, когда старший покидал ванну, не осталось и следа. чимин все ещё чувствует себя хреново из-за этого, но так намного проще. — я думал, ты отправишь меня назад, — честно признается пак и аккуратно залазит на кровать, тут же принимая позу лотоса. часы показывают половину второго и, если честно, чимин никогда ещё в своей жизни не смотрел фильм в настолько позднее время. он, если честно, фильмы смотрит очень редко, когда повезёт и выпадает свободный час-другой. обычно мама пресекает любые подобные желания, говоря, что ему стоит позаниматься наперёд, а не зря тратить время, но иногда отдохнуть все же удаётся. тогда юноша смотрит фантастику и романтику, хотя подобный выбор совсем не характерен для парней его возраста. намджун выбирает какой-то фильм, название которого младший даже не успевает прочесть. а потом пододвигает небольшой столик к чимину ближе и открыто говорит о том, что ему стоит покушать. горячие бутерброды с сыром выглядят очень аппетитно, а от чая по всей комнате витает запах лесных ягод и это подкупает, тем более, что он так и не успел покушать перед тем, как его выперли из дома. — моя мама всегда готовит такие бутерброды мне, когда я немного грущу, — ким улыбается и подсаживается ближе, значительно сокращая расстояние между ними. чимин, что до этого с довольным лицом жевал бутерброд, запивая все чаем, от этого немного покраснел, но своего смущения старался не выдавать, — иногда такое бывает, знаешь, чёрная полоса в жизни или череда непонятно откуда взявшихся проблем. помню, когда мы расставались с бывшим парнем, — и на этом моменте чимин застывает. он перестаёт дышать или вообще как-то осознавать реальность происходящего. так получается намджун- — да, я немного нетрадиционной ориентации, — опережает ким и даже немного смеётся с такой открытой реакции чимина, — не волнуйся, без твоего желания я ничего тебе не сделаю. обычно, все парни сразу думают, что меня интересует их очко, но это немного по-другому работает. — а твоя мама знает? — наивный детский взгляд и полное недоумение буквально открыто говорят, что подобное для парнишки — шок. кажется, с чем-то подобным он никогда не сталкивался и уж тем более лицом к лицу. — да, я рассказал ей почти сразу и она не была сильно против. наверное, она просто не ожидала, но даже слова поперёк мне не сказала, — намджун улыбается (он делает это слишком часто) и опускается головой на кровать совсем рядом с худыми ножками. копна густых тёмных волос рассыпается по простыни, а сам ким в таком положении кажется до безумия домашним. — я иногда тебе завидую, — тихий голос в немного шумной из-за телевизора спальне кажется совсем неразборчивым, но намджун слышит, буквально по губам читает каждую фразу и не смеет прерывать того, кого все же смог подтолкнуть к откровению, — в том плане, что ты такой свободный. тебе не нужно волноваться из-за оценок, из-за того, что можешь оказаться в подъезде или просто будешь наказан, тебе ничего не запрещают и даже твою любовь к своему полу не осудили, — чимин облизывает пухлые губы и съедает последний кусок бутерброда, прожевывая его достаточно долго. чтобы лишнего не сболтнуть. — даже есть после шести. ты можешь есть когда угодно! и гулять, и общаться с отцом, точно, — младший разочарованно опускает голову и прикрывает глаза. вдох. а потом долгий выдох на протяжении шести секунд. и так по кругу. дыхательные техники намджун, который неплохо разбирается в психологии, распознает сразу. такой волшебный физиологический метод расправы с тревогой окажет лишь временный эффект, проблему он решить не сможет, но чимин каждый раз свято верит в то, что это станет его панацеей. избавит от тревоги, даст силы двигаться дальше и уберёт все проблемы. разве это так сложно? он смотрит потеряно-грустными глазами и только ким видит в них самого одинокого на свете человека. того, кто настолько привык существовать с клетке, что теперь иначе и не может, боится. сам ограничивает свою жизнь, контакты, знакомства, заведомо зная, что поддерживать их не сможет, а одного взаимодействия в пределах школы будет недостаточно. он существует в реальности, где все, что делает и пытался сделать, будет недостаточно. недостаточно хорошо учится, недостаточно старается, недостаточно улыбается, недостаточно сильно похож на мать, чтобы она его любила, недостаточно… и так до бесконечности. даже денег отец платит за него недостаточно. и чимин привык. если раньше гонка за успехом имела смысл, вдохновляла, а слова матери мотивировали, чтобы сделать лучше, чтобы показать, какой он молодец, на что ради неё готов пойти, то сейчас он работал, заведомо зная, что этого будет недостаточно, чтобы его любили. «нет повести печальнее на свете, чем повесть о ромео и джульетте», — написал однажды шекспир. намджун, смотря в глаза напротив и наблюдая за тем, как безнадёжно человек цепляется за дыхательные техники, как за единственный способ себе помочь, начинает думать иначе. — намджун, — мягко зовёт чимин и с нескрываемой надеждой заглядывает в шоколадный омут чужих глаз, — я так хочу быть твоим другом, так хочу гулять с тобой по вечерам во дворе, хочу прятаться с тобой от дождя под козырьком соседнего подъезда, хочу читать книги, гулять, сидеть вот так вот ночью, но… — он тяжело выдыхает и, будто бы пытаясь защититься, поджимает свои ноги под себя, — я не могу себе этого позволить. я делаю недостаточно для того, чтобы просто отдыхать, а чтобы гулять.. и подавно. чимин оступается, вспоминает, как с надеждой раньше делал все, что только было возможно, лишь бы мама пустила на часок-другой на улице поиграть с друзьями, он даже договаривался о встречах, но каждый раз получал отказ, а вместе с ним целую лекцию о том, с кем дружить нельзя. этот плохо учится, а вот этот в учёбе неплох, но денег мало, этот вообще хулиган, а с девочками общаться и подавно нельзя, а вдруг ребёнка приведешь домой. чимин знает, что нельзя, но как можно он так и не познал, потеряв потом любое желание хоть как-то с кем-то взаимодействовать. слишком много триггеров за вечер и слишком много эмоций. мальчишка, не привыкший к подобному, просто не выдерживает и, прижав обе ладошки к щекам, начинает плакать. он глотает слезы, пытается сдерживать этот нескончаемый поток и все время обещает, что сейчас он успокоится, что это просто эмоции плохие накатили. он не имеет права на слабость. и он бы так и продолжал рыдать и извиняться, громко шмыгая влажным носом, вот только резко замолчал, стоило почувствовать, как крепкие руки аккуратно обнимают его со спины. намджун делает это осторожно, прощупывает почву доступного, дозволенного на этом этапе их взаимодействия и, когда не получает отказа, аккуратно прижимает младшего к себе ближе, так, чтобы не чувствовал себя одиноким. так, чтобы ощущал крепкую опору сзади. если бы у намджуна спросили, что ассоциируется у него со словом одиночество, он произнёс бы всего одно имя. *** утром было куда сложнее. потерянный во всем происходящем младший не нашёл лучше решения, чем просто убежать домой. напуганный и почти не выспавшийся из-за собственных переживаний и намджуна под боком, что мирно сопел и своими крепкими объятиями сдерживал одну бурю, успокаивая, сохраняя все то светлое, что могло бы в юноше быть, а с другой стороны разжигал другую, более яркую и сложную в своих проявлениях. чимин впервые встретился с намджуном в подобной обстановке и испугался того, как сильно он соответствует идеализированной версии, что создало сознание. так быть не может. никогда не было. а потом не пришёл в школу, потому что не додумался переодеться. чувства делают глупее — на репите крутилось в голове, пока мама диким голосом орала про бездумность его поступков, про то, что даже этот человек его оставит, ведь он, чимин, даже с достоинством наказание, которое заслужил, вынести не может. — ты больше не пойдёшь туда, — жёстко и очень чётко проговорила женщина, внимательно изучая весь спектр эмоций, что успел смениться на лице родного сына за пару несчастных секунд. — я-, — чимин смотрит на мать полными слез глазами и облизывает пухлые губы, пытаясь сформулировать то, что так желал сказать, — но у меня ведь, — «не останется ничего, совсем» так и остаётся непроизнесенным, — экзамены! выпускной, костюм, бал и все вот это, а потом поступление в университет, мы же хотели в сеульский! чимин один за другим выдаёт последовательность событий, на которую надеялся. он ведь так близко был к другому, к переменам и свободе, к самым лучшим годам в его жизни (об этом возрасте именно так все говорили). — нет, ты никуда не пойдёшь, ты действительно думал, что я тебя в университет отпущу, милый? — женщина смягчает голос и смотрит на сына впервые за долгое время с искренней лаской и материнской заботой, — там ведь наркотики, алкоголя сколько, а эти тусовки бешеный, а общежитие, да и кто будет давать тебе деньги на проживание и еду? — но ведь отец тебе скидывает… — у чимина мир внутри рушится, а маленькие ладошки все сильнее сжимают рукава толстовки, что пахнет им, намджуном, в своих руках, пытаясь хоть так успокоиться. дыхательные техники в момент, когда всю твою жизнь медленно разрушают, не помогают. разве можно в такой момент помочь? чимин правда пытается найти в этом хотя бы долю правды и справедливости, но оправдать мать сейчас, почему-то, совсем не выходит. разве он, её ребёнок, заслужил подобного? — и что? этого еле хватает на твоё содержание здесь, вот, взгляни, какие щеки ты отъел, — чимин касается своей щеки и мягко, успокаивающе её оглаживает. вес всегда его беспокоил, а мать не забывала упоминать, что тот даже в худобе своей до достаточного уровня не доходит. кажется, будто выхода из этого ужасного лабиринта нет и пак невольно пятится назад, к двери. шаг за шагом он отдаляется от матери и замечает, как в ужасе меняется её лицо. — мне нужно уйти, мама, — блондин смотрит потеряно, извиняется одним взглядом перед родной матерью и тут же разворачивается, шагая к выходу. вот она, свобода уже так близко. а дальше школа, универ, намджун. его улыбки, завтраки вместе, фильмы, прогулки. он ведь его примет, а если даже нет, чимин готов к последствиям подобного выбора. действительно готов. поэтому хватается за ручку и только тянет дверь на себя, как жуткая, невыносимая боль прожигает затылок. руки скорее рефлекторно тянутся к голове и пальцы касаются чего-то важного, горячего. и он не чувствует, как опадает на колени, как сильно, черт возьми, болит голова. он просто смотрит на дверь напротив и думает о том, что был к свободе близок. а потом ещё один хлопок и свет выключается. жаль, совсем не в коридоре. *** — преподаватель чхве, извините, можно вас на минутку, — ким заглядывает в учительскую осторожно и лишь значок старосты спасает его от у ставших взглядов других учителей. намджун тут бывает не часто, но каждый раз повод действительно того стоит, поэтому чхве донюн реагирует сразу. дверь за спиной мужчины хлопает, а сам он вместе со старостой своего выпускного класса отходит немного в сторону скорее по просьбе намджуна. — что такое, что-то случилось, намджун? — мужчина замечает обеспокоенный вид обычно очень сдержанного парня и сам морально уже настраивается на то, что информация будет важной. а намджун не знает, как сказать. — господин чхве, пак чимин, я по поводу него, — ким облизывает пересохшие губы и заглядывает в понимающие глаза напротив, встречаясь с целой кучей интереса, сочувствия и эмпатии. преподаватель ещё довольно молодой и с энтузиазмом работает, поэтому чувственную составляющую не потерял, что намджуну только на руку. — ах, он же был твоим близким другом, точно. тебя расстроил тот факт, что он так внезапно решил забрать из школы документы? «да, расстроил. но это только изначально», — думает про себя намджун и тут же усмехается. — нет, скорее удивил. понимаете, просто чимин, он всегда мечтал об успешном окончании школы и о поступлении в университет… flashback. пунцовые щечки сложно скрыть за бежевого цвета вязанным шарфом, который чимин так неуклюже завязывал вокруг шеи поверх пуховика. «совсем как ребенок», — подмечает про себя намджун, но о причине своей улыбки не говорит. у блондина в руках горячий латте в фирменном стаканчике его, намджуна, любимой кофейни, а на губах остался приятный сладкий привкус от двух добавленных туда пакетиков сахара. чимин сейчас выглядит очень комфортным, а ещё до безумия смущенным. они медленно двигаются в сторону дома, ведь занятия уже закончились, а чимин всегда сразу после них идёт домой. — джун~а, — младший дует пухлые губы и все же отпивает ещё немного горячего напитка. на улице непозволительно холодно для предстоящего апреля, — тебе не стоило тратиться, этот кофе ведь дорогой. а на душе самая настоящая весна. — я сделал то, что считал нужным. тем более, что этот кофе никогда по цене не будет равен твоей вот такой вот улыбочке, — джун держит в руке стаканчик с американо и засматривается на парк, где сейчас было почти безлюдно. — ладно, я обязательно поступлю в университет и пойду на подработку! и тогда тебе, ким намджун, не скрыться! я буду покупать тебе в два раза больше кофе, чем ты покупаешь мне сейчас, — чимин выглядит серьёзным и ким даже не смеет сказанное отрицать. главное, чтобы они и потом продолжили общаться. — на подработку? звучит здорово, а куда желаешь пойти? глаза напротив, будто тысячи ярких огоньков, зажигаются, стоит намджуну заговорить о скором и достаточно близком будущем. чимин сразу выпрямляет спинку и вытягивается, выглядя в раз десять увереннее, чем до этого. — хочу работать в каком-нибудь небольшом цветочном или книжном магазине, ещё не решил. а ещё, я надеюсь, там будет фирменная одежда, как в кофейнях, а иначе я разочаруюсь. намджун смеётся. чимин от этого загорается ярче самой прекрасной звезды. — прямо разочаруешься? — да! ты просто не понимаешь, я себя в книжном без вязаной жилетки и каких-нибудь очков не представляю. а ещё я надеюсь, что можно будет работать по выходным, чтобы я мог все благополучно совмещать с учебой, — чимин делает ещё пару глотков латте, — я бы читал книги в свободное время и писал конспекты. — а как же позалипать в твиттере или инсте? кстати, ты так и не скинул мне свои аккаунты от этих социальных сетей, — намджун достаёт телефон и сразу открывает поисковик твиттера, — давай, диктуй. чимин меняется на глазах. и все его физиологические проявления говорят лишь о том, что мальчишка чувствует себя некомфортно. он закрывается перед ним, намджуном, боится удерживать длительный зрительный контакт и пытается скрыть эмоции за ненормально большими глотками действительно горячего кофе. — такое дело. — чимин невольно поджимает губы и пытается зацепить взглядом хоть за что-нибудь, лишь бы не смотреть на намджуна, который понимает, который, кажется, даже это сейчас примет. он это ценит, безумно, но справится с чувствами подобного рода пока не может. их слишком много для человека, что был изолирован слишком долго, — у меня нет таких социальных сетей. там много насилия, вредной информации, а ещё это способствует прокрастинации. — боже, чимин~а, тебе только семнадцать! ещё рано думать о подобных вещах, наслаждайся бездельем и откладыванием дел «на потом», пока это ещё никак тебе и твоей работе не мешает, — намджун улыбается по-доброму так и приобнимает пака за плечи, — не волнуйся, мы обязательно заведём тебе твиттер. end of flashback. так и не завели. намджун, вспоминая все это пару дней назад, когда безумная новость шокировала весь класс и его в том числе, подумал о том, что обещание свое он так и не сдержал, но разве есть в этом его вина? это же он, чимин не выходил гулять, он бегал сразу после школы домой и он избегал контакта. он ведь тоже виноват. вот только винить его у намджуна почему-то никак не получается. человек с психическими проблемами иногда совершает действия, не совпадающие с его реальными побуждениями лишь потому, что внутренняя тревога сделать иначе не позволяет. это не оправдание подобных вещей, но это то, что следует знать каждому, прежде чем с подобными людьми вступать в контакт. намджун это прекрасно осознает. и тот факт, что чимин использует дыхательные техники из-за волнения иногда совершенно необоснованного, и что за рамки достигнутого себе выйти не позволяет не просто так. и что внутри ему тоже больно, вот только насколько же эта боль больше той всей, которую весь мир вокруг ощущает? чем он, казалось бы, обычный парнишка из школы, отличается от того же самого намджуна или других его сверстников? что такого так усердно и долго может прятать человек и какие масштабы имеет эта катастрофа. — я знаю, может это прозвучит глупо, но мне кажется, что у него не было объективных причин, чтобы уходить из школы сейчас, на кануне экзаменов, к которым готовился весь год. — намджун, так ты не знаешь, — преподаватель выглядит поникшим и явно не знает, как правильнее преподнести эту информацию. — не знаю что? — подожди пару секунд, — и мужчина удаляется, возвращаясь чуть позже с личным делом пак чимина в руках, — держи, тебе стоит взглянуть. картонная папка переходит в его, намджуна руки, а сам он цепляется взглядом за фотографию, на которой чимин такой же вдумчивый и печальный, как и всегда. — пак чимин, 17 лет… — джун просматривает дело и цепляется за каждую мелочь, как будто в руках его душу израненную держит, — довольно милая рекомендация, — проглядывая слова их преподавателя, с улыбкой произносит намджун и тут же цепляется взглядом за последнюю строчку. — как? не верится. ким снова и снова пробегается по несчастному предложению и поднимает на преподавателя удивлённый взгляд. — этому есть подтверждения? — да, выписка от травматолога и психиатра, с печатями и подписями, — обрезает все пути к отступлению старший и внутри уже обдумывает, как намджуна ему успокоить. — не может быть. я ведь на днях с ним, — в голове слишком ярко всплывают картинки с их последней встречи в подъезде, а после дома, на кровати. даже то, как ночью мальчик жался ближе и крепко сжимал в своих ладошках его, намджуна футболку, — что значит травма, не сопоставимая с последующим обучением в школе? что значит присуждение инвалидности по причине нестабильного психиатрического статуса. психиатрия, преподаватель, это же не лечится… — со слов его матери, он тянулся к верхней полке на кухне за тарелкой и из-за невысокого роста, не совсем доставал. и, когда он её вытянул, ему на голову упала сначала сковородка, а потом ещё пара стеклянных тарелок. врач сказал, что травма сильно повлияла на мальчика. мы лишь всей школой выразили соболезнования и обещали удержать в тайне этот инцидент. мама хочет, чтобы её мальчик запомнился им таким, каким был раньше, но тебе, думаю, все же стоит знать. то ли от переизбытка полученной информации, то ли из-за невозможности поверить в реальность происходящего и ужасного волнения за младшего, намджун не может выдавить из себя хоть что-то. он начинает дышать чаще и безумно сильно волнуется, поэтому, чтобы никто его таким не увидел, вручает папку с делом преподавателю в руки и, даже не попрощавшись, уходит. ему надо немного времени наедине с собой, чтобы хотя бы часть полученной информации принять. *** больно. первое, о чем чимин позволяет себе подумать, так это то, что ему безумно больно и, кажется, на этот раз все куда хуже, чем было раньше. в голове пусто, как будто события последних пару дней выпали напрочь, а значит причину подобного состояния понять очень сложно. голова раскалывается настолько сильно, что он не выдерживает и, не смотря на боль в затекших мышцах, ложится набок и опускает свои маленькие ладошки на виски. легче не становится. разве может в такой ситуации стать легче? чимин лишь ближе к себе свои ноги поджимает и от резкого напряжения внутри вдруг обессилено стонет. невыносимо. кажется, будто эта пытка длится целую вечность, а не жалких пару минут, которые он впервые за последние пару дней провел в сознании. надо открыть глаза. вот только сделать что-то подобное кажется уму непостижимым подвигом, а попросить о помощи хоть кого-то — ещё сложнее. наверное, если бы рядом был намджун, он непременно позвал бы на помощь или помог осознать происходящее сам, но вокруг было слишком тихо, не считая слишком громких мыслей в голове, а значит людей рядом нет. открыть глаза сложно, сделать это полностью — ещё сложнее, но чимин почти справляется, игнорируя то, как пульсируют его виски. ему бы только увидеть, понять, где находится и надо ли спасаться. жаль, что картинка вокруг хуже, чем на самую первую камеру на телефоне и ничего с этим сделать чимин не может. он настолько погружен в изобилие ощущений вокруг, что даже не сразу замечает, как его пальцы опускаются на бинт вокруг светлой макушки. «повязка?» он пальчиками медленно шагает по ее направлению и тут же всхлипывает, стоит ощутить, как неприятно засохшая кровь сзади касается кожи. он все ещё очень плохо видит, не имея возможности хоть как-то сконцентрировать взгляд, а ещё безумно боится, когда подобное ощущает и на подушке. больно становится сразу. мозг и на секунду не позволяет перейти в тревожное или напряжённое состояние. и чимин не выдерживает, как бы не пытался сопротивляться этому, он вновь проваливается в никуда. *** — эй, солнце, ты чего? уснул? — длинные пальцы уверенно забираются в светлые, совсем растрепанные после недавнего сна волосы, пока кровать совсем близко прогибается под весом чужого тела. чимин помнит все, что произошло недавно, и дико боится издать хотя бы звук, лишь бы не спугнуть это мнимое спокойствие, лишь бы голова не начала болеть снова. — чимин~а, уже почти двенадцать, а подработка у тебя начинается в два, ты же опоздаешь, — намджун рядом кажется кем-то заботливым и безумно близким. неужели они успели перешагнуть эту планку? чимин кроме своего пробуждения за последние пару недель не помнит абсолютно ничего. даже намджун, самое яркое, что есть в его жизни, исчез. пропал из воспоминаний, будто то время он и вовсе не жил. глаза раскрываются сами собой, стоит старшему игривыми поцелуями начать покрывать сначала его лицо, а следом и шею. вокруг — изобилие света и тепла, даже сам ким, как ни странно, одет в тёплых оттенках, на фоне чего его медовая кожа манила ещё больше. интерьер вокруг напоминает его квартиру, ту самую комнату, где оба… что? чимин немного трясёт головой и пытается понять, что за отрывки так резко и беспрестанно врываются его голову. подъезд, ванна, спальня, а дальше.. — эй, чимин~а, все хорошо? — ким рядом выглядит обеспокоенным. касается осторожно, обнимает с заботой, и блондин, не ощущая подобного никогда, чувствует себя беспомощным. — я не понимаю… почему голова не болит? как я оказался здесь, — он касается крепких рук на своей талии и замирает. они не тёплые, нет, и даже не холодные. он не чувствует ничего от прикосновений близкого человека, поэтому замирает. взгляд быстро бегает по комнате, подмечая недостатки, которые фантазия спроецировать не смогла, и тут же поворачивается к нему, намджуну, вглядываясь в его лицо, — это ведь все не реально, верно? — быстро ты… — ким усмехается и слегка ерошит светлые волосы, — как догадался? — мама никогда бы не позволила мне идти на подработку и уж тем более жить у тебя, а ещё голова, она не болит, — младший касается своего затылка, не ощущая там даже рубца от той раны, что была там ещё совсем недавно. — ты всегда был у меня довольно умным мальчиком, даже здесь не дал себя провести, — намджун, созданный воспаленной фантазией, выглядит совсем реально и смотрит с такой гордостью, что чимин на мгновение забывает обо всем, что было в его мыслях, — это твой сон, и голова у тебя все ещё болит, просто твоя психика решила таким образом дать тебе отдохнуть. — то есть, когда я проснусь, все снова вернётся.? — да, возможно, тебе будет даже хуже, потому что сотрясение ты получил не слабое. такое без должного лечения может привести к серьёзным последствиям. сотрясение. чимин горько усмехается и поджимает пухлые губки, тут же опуская взгляд на свои руки. когда он успел заработать такую серьёзную травму и что ему теперь делать, если он даже с кровати встать не может, не то, чтобы добраться до аптечки или выйти из квартиры. — это была твоя мать, не забывай, прошу тебя. ты пришёл домой, она опять накричала, — чимин внезапно замирает и ловит новые яркие образы в голове, как будто снова переживает те моменты, — ты испугался и решил спастись, помнишь? а потом удар по голове, ты на коленях, — младший видит пол и чувствует, как маленькие ладошки тянутся к затылку. кровь, да, это определённо была она, — а дальше свет пропал. — н-но для чего ты мне это говоришь, намджун? — я знаю, что ты уже не вывозишь, солнце, я чувствую, как ты слабеешь с каждым днем и перестаёшь верить в хороший конец, в то, что что-то вообще может быть нормально. — откуда..? — я — это ты, точнее идеализированная версия намджуна в твоей голове, но так даже лучше. я просто хочу попросить тебя побороться ещё немного, ещё буквально пару дней-недель. жизнь ведь не может закончиться так быстро, а как же универ, подработка, как же намджун и новые друзья в твоей группе, а? чимин один за другим ловит яркие картинки в голове и начинает задыхаться. субъективная отдышка, кажется, это называется именно так. встречается при стрессах и неврастении, чимину об этом говорил намджун. дышать становится сложнее и помогут ли дыхательные техники во сне? — я не справлюсь, намджун, я. я не чувствую, что способен хоть на что-то и эта боль, я отключился из-за неё, понимаешь? она настолько невыносима для меня, что я просто вырубился через пару минут, — у чимина на глазах слезы и это первое, что он очень чётко в этом мире грёз ощущает. он не может их убрать, как бы ни старался, и думает о том, что видимо те потекли и в жизни. — сыночек, чего же ты плачешь? — будто за гранью комнаты слышит пак и тут же пугается. картинка вокруг расплывается также быстро, как и ощущение мнимого умиротворения исчезает изнутри. только тревожность, дикая, ужасная. — намджун, я не хочу назад, нет! — чимин, прошу тебя, попробуй бороться, пообещай мне, что не отпустишь руки рано, хорошо? старший ловит заплаканного пака в свои объятия и прижимает ближе, целует мягко, осторожно, боясь спугнуть его тонкую натуру, а потом ровно также, как и все вокруг, плавно исчезает. *** — мама? — чимин резко открывает глаза и ощущает, как на его лоб опускается что-то важное и холодное. именно этого ему сейчас и не хватало. он чувствует чёртово облегчение впервые за последнее время и тяжело выдыхает. женская рука мягко и осторожно вытирает влажные дорожки со впалых щёк (за последние дни он похудел ещё сильнее) и с заботой смотрит на сына, который боится спугнуть момент. — мама, мне так больно, — одними губами произносит он и чувствует, как во рту пересохло. слюна будто бы перестала вырабатываться, может быть это одно из последствий его сотрясения, о котором говорил намджун? голова болит безумно сильно. ему нужна помощь, срочная, незамедлительная, но мать лишь с улыбкой смотрит на единственного сына и вытирает ещё одну слезу, что так уверенно побежала по коже. — думаешь, маме не больно было все это время думать о том, что её единственный родной человек собирается её покинуть? — женщина заботливо поправляет повязку и выпускает светлые пряди, чтобы немного спрятать бинты. так чимин почти похож на обычного, только лицо неестественно бледное, а синяки под глазами — огромные. — но больше ты никогда никуда не уйдёшь, навсегда останешься с любимой мамой и будешь радовать её, верно? в комнате слишком мало воздуха. чимин подтягивает к себе ближе одеяло и отвечать на вопрос, в котором его слово не значит абсолютно ничего — боится. ему сложно сконцентрировать внимание и уж тем более тяжело уловить силует матери рядом, как будто фокус картинки сломался и то и дело переключался на новые раздражители: то кактус на столе непозволительно яркий, то свет из окна делает комнату душной, то мама дышит слишком громко, пугая одним своим присутствием. ему бы снова заснуть. блаженно прикрыть глаза и оказаться там, в квартире напротив, где приятная двуспальная кровать, где большая ванная для двоих, где вкусные бутерброды и мягкий плед, где все пахнет им, намджуном, его лучшим другом и по-совместительству объектом влюблённости. свои чувства чимин не отрицал, никогда. боялся? да, безумно. но отрекаться от сердца считал предательством высшей степени и чувства выключать точно не хотел. иногда так бывает, когда человеку долго и упорно в голову вбивают, что миру он не нужен, когда из раза в раз травмируют или бросают, когда не думают о нем и так в открытую манипулируют, что человек сдаётся. против своих реальных намерений идёт, опустив голову вниз и вырубив все чувства, чтобы не так больно было, чтобы бороться было проще. чимин всегда выбирал чувства. каждый раз, каждый гребаный раз в подъезде, не редко с синяками и побоями, ещё чаще голодный и раздетый, он думал о том, чтобы отключиться и просто существовать в реальности, как робот или же машина. у них нет своих личных побуждений, нет желаний и стремление, нет мечтаний и даже чёртовых грёз у них нет, зато выполняют чужие властные приказы умело, совсем не бьются за себя и свою жизнь и уж точно не хотят покидать систему, в которую их так удачно заточили. чимин тоже живёт в системе, созданной не им и против его воли, но но с ней борется по-своему. если открытые проявления борьбы ни к чему хорошему не привели и собранные матерью чемоданы на глазах у двенадцатилетнего мальчика стали лишь травмой, обусловившей страх того, что его когда-нибудь оставят, то скрыто бороться он все же продолжал. вырывался через книги и рисунки, через прогулки после школы и пропуски занятий физкультуры, где только самых сильных любили и чествовали. он мог себе позволить пару раз заглянуть в книжный и, даже если возможности купить хоть что-то не было, он позволял себе таким образом узнать о новых историях и краем глаза посмотреть на людей, что в подобном удовольствии себе не отказывают. он наблюдал за миром сбоку. так и с событиями, он не участвовал в них напрямую, любовался лишь со стороны, но все равно продолжал верить, что рано или поздно что-то поменяется. сейчас вера почему-то угасала. чахла на глазах также быстро, как и чимин, который по-настоящему устал бороться. организм реагировал это тоже и судя по ослабшим руками и усилиям, которые приходится делать, чтобы под тяжестью одеяла просто дышать, его силы тоже были на исходе. мать, что ожидала от сына ответа, сейчас не выдержала тоже и гневно сняла со лба прохладу. чимин и слова произнести не успевает, как чувствует пронзительную боль опять. он снова плачет беззвучно и дышит громко, тяжело. как будто загнанный зверь, что даже со своими ощущениями справиться не может. он хочет кушать, безумно желает съесть хоть что-то и в тоже время душится от тошноты. он хочет, чтобы боль прекратилась снова, чтобы вокруг было темно и холодно, чтобы чёртовы глаза видели хоть что-то. он просто хочет быть свободным. и это дикое желание относится не только к телесной слабости, но и к душевным терзаниям, которые никак не оставляли. дверь в комнату громко хлопает и следом закрывается на ключ, а чимин тихо, почти беззвучно зовёт на помощь единственного близкого ему человека, который может прийти. намджун. только на него вся надежда. *** в тату салоне непривычно тихо. не слышно звука работающей машинки и даже стонов людей во время пирсинга нет. намджун даже чувствует себя немного некомфортно, разговаривая с юнги в такой непривычной атмосфере. — я все ещё не могу поверить в то, что это правда, — жалобно процеживает ким и опускает голову на стол, что был усыпан разными эскизами. юнги — его близкий друг, всегда был человеком творческим, о чем буквально кричал его талант в рисовании. вот только высшее образование у того, как ни странно, совсем другое. за спиной шесть лет медицинского и в дипломе красивое «психотерапевт», которое так уверенно он променял на работу тату мастера в этом салоне. слухи говорят, что он все ещё консультирует, но единственное, что знает ким, так это то, что у него найдётся ответ на любой его вопрос, особенно когда дело касается чимина. — иногда такое бывает, защитный механизм, а может быть копинг-стратегия. не совсем удачная, но действующая на все сто процентов. тебе нужно увидеть своими глазами, чтобы убедиться в том, что все это правда, — юнги листает список заказов на ближайшее время и татуированными пальцами уверенно проезжается по колесику мышки. — но как мне это сделать? думаешь, его мать пустит меня посмотреть? — намджун горько усмехается и тут же отводит взгляд — пытается бороться с болью. юнги все это подмечает сразу и морально готовится к тому, что психотерапия в ближайшее время понадобится самому намджуну. картина ясная и очень давно юнги известная, вот только проще от этого ни на секунду не становится. намджун влюбился, по уши, причём в того, кто во всех своих невербальных проявлениях кричит о взаимности, но этих самых чувств на действии не подтверждает. так очень просто и свихнуться, если учесть тот факт, что на глазах сухие факты: он не выходит на прогулки, избегает встреч, его мама нагло врет намджуну в глаза, что его нет дома, когда ким зовёт его гулять, а после этого также благополучно проводит время вместе в школе, идёт домой после уроков и постоянно смущается, стоит намджуну подобраться ближе. юнги поставил бы ему тревожно-избегающий тип привязанности, если бы не то, что случилось недавно. случай в подъезде оказался куда более громким и ясным, нежели мог изначально показаться, потому что чимин мог избегать не из личных побуждений, а по причине третьей, им неизвестной до сих пор. юнги действительно желал бы на него взглянуть, чтобы хоть на секунду убедиться в том, что все не так и плохо, как рассказывает ким, но слушая его сейчас, боится признаться в личных опасениях по поводу судьбы мальчишки. юнги видит людей насквозь, но что с этим делать дальше? что делать, когда от твоих слов сейчас зависит жизнь человека? — слушай, подожди. а ты можешь достать для меня те выписки от врачей? это может прозвучать глупо или как-то неправдоподобно, но у человека меняется почерк, когда он волнуется или боится. если ты подозреваешь, что там подделка документов, по справке будет вполне реально это оценить, тем более, что часть её обычно прописывается врачом заранее. намджун лишь смотрит с превеликой благодарностью и обещает принести все нужное в ближайшее время. *** — смотри, здесь ручка немного дрожит и почерк стал будто бы беглым, буквы мимо строк, чрезмерный наклон, только взгляни, — мин длинными татуированными пальцами обводит каждый символ и без сомнения твердит о том, что что-то здесь неладно, — человек, который пишет так, волнуется, будто бы его вот-вот могут словить за чем-то противозаконным, понимаешь? и ким кивает. он не собирается рассказывать юнги, как получил эти справки и под каким предлогом брал личное дело чимина себе, но сейчас, получая столь важные для него слова, намджун и поверить не может, что его чувство не обмануло. чимина в жизни его было катастрофически мало, но за эти ничтожные мгновения его компании намджун успел привязаться настолько, что чувствовал, будто что-то неладное с его близким человечком происходит. намджун не просто так зовёт его «солнцем». без него на душе одиноко и тоскливо, без него жизнь кажется пасмурной и влажной, как будто все добро, а вместе с ним и светлые цвета украли, оставив только эту ужасную смесь грязи и ещё чего-то непонятного. намджун в таком мире существует уже больше семи дней и почему-то бесконечно сильно волнуется. как будто каждое мгновение его бездействия дарит чимину столько боли, сколько принять его маленькое сердечко не способно. маленькое, потому что ладонь у чимина совсем крохотная и аккуратная. и намджун не редко любил их складывать и искренне радоваться тому, какое сильно между ними различие. намджун сильнее, выше, он должен младшего оберегать и осознание этого снова давит. именно поэтому он сейчас здесь. — о, джун~а, послушай, — юнги вдруг замирает и пальцем тыкает в печать, — это же печать больницы твоей мамы. я помню, у меня у самого такая же оттуда, — мин достаёт из полки медицинскую печать и на соседнем пустом листике оставляет свою отметину, яркую и абсолютно идентичную той, что на листке, — заглянем к твоей маме на работу? *** чимин чувствует себя ужасно. он больше не ощущает себя человеком лишь потому, что загнанный зверь, которого пытаются добить, преобладает. чимина стошнило три раза. и все три раза он просто пытался сесть. сесть, чтобы найти свой телефон. сесть, чтобы хотя бы краем глаза заглянуть в окно. сесть, чтобы почувствовать, что способен ещё на что-то, даже если это просто движение, доступное нам всем. но беспомощность пугает не так сильно, как абсолютно пустая жижа в тазике. к головной боли привыкнуть невозможно, но свыкнуться с её существованием и научиться различать за ней другие ощущения — вполне. и первое, что проснулось — голод. чимина крутит, безумно, организм требует белки и жиры, чтобы построить новое, залатать раны, а углеводы для энергии. все вроде просто, кажется, элементарно вот только еды он за последние пару дней ни разу не видел. он научился чувствовать запахи и выделять среди спёртого воздуха в комнате тот, который тянется с кухни. он даже вкус маминой еды фантомно ловит из воспоминаний, а сам ничего съесть не может, как и сменить спавшую повязку. он может только умолять о том, чтобы быстрее выбраться отсюда, но разве это возможно? комната, что раньше была домом и свидетелем всего самого чудного и сокровенного, которая ловила все моменты смущения, когда намджун присылал ему домашку и каждую слезинку над очередной книгой, сейчас стала личной тюрьмой. и вроде бы все те же стены, что так внимательно следят за юным телом, и вроде бы ковёр все тот же, но в этот раз внутри все разбомбили. вынули — разрезали и по кусочкам кинули в мясорубку, превращая внутренности в фарш, а сейчас буквально выплюнули все это назад и как-то неумело зашили, ведь так вкуснее. так удобнее его уничтожать. чимин чувствует себя беспомощным и впервые действительно позволяет себе мысль о том, что он уже не спасётся, что это его личный ад и наказание за все грехи при жизни, ведь иначе подобную пытку для себя он просто объяснить не мог. Бог, если ты существуешь, чего же не поможешь мне облегчить эти адские страдания? чимин не знает, что и думать, он своей верой никогда не пренебрегал, ведь видел в этом что-то сокровенное и чистое, а сейчас даже в ней он потерялся, не представляя почему именно он заслуживает подобных испытаний. ему ведь хочется простого. поесть, попить, принять нормальный душ и наконец-то выбрать из дома. куда угодно, лишь бы не сюда, и чем длиннее и сложнее путь, тем будет лучше для него, чтобы сюда он даже в бреду никогда не забрёл. чимин хочет к намджуну, даже если во снах, даже если тяжело и больно будет от его принятия всей ситуации. он просто боится умереть и так и не увидеть его снова. короткие пальчики ловят все слезы, а дверь в комнату резко открывается. мама оставляет на стуле рядом поднос, а там простая овсяная каша, совсем без вкуса и даже не посоленная. чимин не дотягивается до неё лёжа, а мать помогать не собирается. смотрит с понятной только ей усмешкой и надежда на что-то хорошее уходит также быстро, как и: — у тебя пятнадцать минут, потом все заберу, — мать исчезает. а чимина снова тошнит, потому что сесть было не самой лучшей идеей. *** мама к проблеме отнеслась с пониманием и честно призналась, что о подобном уже слышала, вот только вычислить тех, кто подписывает справки за деньги — без определённой наводки сложно. быть хозяином нескольких клиник и реабилитационного центра сложно, намджун всегда это понимал, вот только мама, как ни странно, за все эти годы ни разу даже повода не дала для того, чтобы намджун подумал, что для неё ее работа важнее сына. сонха всегда была заботливой и любящей, поддерживала сына во всех его начинаниях и не забывала звонить каждый вечер. и ким честно боится представить, насколько сильно его единственный родитель устаёт, он просто делает все, чтобы она могла гордиться сыном и не было никаких проблем. и вот даже сейчас, следуя за женщиной в белом халате, совсем миниатюрной, но при этом на приличном каблучке, намджун снова думал, что безумно свою маму уважает. человек влиятельный и уверенный в себе, намджун тоже хочет стать таким. — вот кабинет охраны, здесь можете глянуть по камерам, появлялся ли пак чимин в тот день в клинике. и, — женщина переводит взгляд на мина, который тут же принялся обсуждать с охраной примерный план того, как они будут искать, — юнги, все же подумайте над моим предложением. я знаю, что вы талантливый психотерапевт, — мин смотрит на намджуна, а тот одним взглядом извиняется за информацию, которую так неаккуратно маме выдал, — вас ждёт хорошая заработная плата и целая куча возможностей. я буду рада принять вас в наш коллектив снова. юнги от психотерапии ушёл не просто так. больше, чем её он любил только одну вещь и именно это его и погубило. первая тату у него появилась ещё в школе, совсем незаметная, но для парнишка значимая. потом вторая, третья, четвёртая — все они являлись своеобразным поощрением за новые высоты, которые юноша успешно покорял. он выпустился с красным дипломом и целым багажом знаний за спиной, а вместе с ним — и кучей татуировок: целостный рукав, заходящий даже на пальцы, парочка на ребрах и на спине, одна, по слухам, на паху и по паре на каждой лодыжке. и это стало препятствием. сначала для работы в поликлинике, а потом и частники ворочали нос, стоило им увидеть, чем он такой особенный. юнги выдалось поработать и в клинике сонхи, он был одним из лучших и это признавали все, вот только директор филиала, в котором мин блистал, словно алмаз в венце сего искусства, уволил его без ясно на то причины. сказал, что такой внешний вид даже для такого таланта неприемлем. как оказалось потом, он просто пробивал место для своей дочери — ещё совсем зелёной и неопытной. жаль только, юнги это сильно ранило. он впервые добился чего-то там, где внимания к его особой страсти не обращали, а потом, на самом пике карьеры, вырвали из своей стези и просто кинули на улице. тогда он для себя решил, что татуировки бить куда интереснее, нежели бороться со лживыми псинами в здравоохранении. мама намджуна, когда об этом узнала, уволила этого директора и тут же сняла его дочь, придерживая это место для юнги, единственного, кто личный кабинет действительно заслужил. и каждая их встреча происходит подобным образом. намджун уже привык. мама зовёт его поговорить на коридоре и сын не сопротивляется, оставляя ответственное дело на друге, которому доверял. — на тебе совсем лица нет, — женщина заботливо тянет руку и оглаживает щеку сына, немного задевая синяки, — так погружен в подготовку к экзаменам? — и да, и нет. хочу поступить на бесплатное, ты же знаешь, — женщина усмехается и кивает. да, сын давно твердил о том, что хочет добиться всего самостоятельно и это несомненно было поводом для гордости, вот только глядя на него сейчас, такого разбитого и уставшего, она думает о том, что ему стоит помнить, что мама всегда предоставит подушку безопасности и, если надо, с обучением поможет. — конечно, сынок, конечно знаю, — сонха улыбается и кидает взгляд на дверь кабинета охраны, — как вы узнали о том, что эти врачи обманывают? — это сложно объяснить, просто.. — ким младший немного тушуется и оглядывается по сторонам, пытаясь сформулировать мысль, — этот пак чимин — это близкий мне человек, я просто сердцем почувствовал, что ему сейчас плохо и мы начали копать и. вот к чему пришли, понимаешь? — этот мальчик тебе нравится? — женщина, которая своего сына знает хорошо, попадает сразу в точку: ким смущённо улыбается и кивает. её тонкая рука немного ерошит пряди на его голове, пока сонха смотрит на сына с гордостью, — значит я воспитала просто прекрасного человека. удачи вам, хорошо? если этому чимину нужна будет помощь или что-то ещё, ты звони, сразу же подготовим палату и специалистов. — мама, я тебе когда-нибудь говорил, что ты лучшая? — тысячу раз, — и женщина с улыбкой уходит, у неё, как всегда, очень много работы. — намджун! нашёл! — юнги выбегает из кабинета слишком шокированный, он тут же тянет кима внутрь и указывает на женщину, которую джун до этого ему описывал, — это она, верно? смотри, она одна, чимином рядом и не пахнет. — тогда нам надо спешить, ему срочно нужна помощь. *** чимин снова в комнате один. все повторяется, идёт по кругу и безумно пугает мальчика, который просто заблудился в омутах своих размышлений. он стал слишком тревожным в последнее время и списывать всю эту тревожность на одну только головную боль почему-то не получается. сколько дней уже прошло? девять? двенадцать? чимин и правда потерялся, рассматривая белый потолок напротив. он больше не пытается сесть, бесполезно. с каждым разом тошнота как будто усиливается, чтобы сказать ему, что бесполезно, а тошнить желудочным соком — не самый приятный процесс. он так ничего и не съел, мать каждый раз приносила еду и таким издевательским способом ставила её напротив, чтобы пришлось вставать и снова падать от того, ужаса, что творится изнутри. чимин смеялся, когда осознал, что даже убить себя, чтобы облегчить страдания, он не может, ведь чтобы это сделать, сначала нужно встать, а он не может. не может найти в себе силы даже для этого, что уж говорить о другом. из развлечений только сны и парочка воспоминаний, которые в последнее время все чаще и чаще подводят. он помнит, он где-то читал, что если длительно сотрясение не лечить, все это может сказаться на когнитивной сфере и, кажется, потерять себя во всей этой ситуации ему хочется меньше всего. от размышлений отвлекает звонок в дверь. такой громкий и режущий, что чимин невольно прикрывает уши. голова все ещё ужасно раскалывается, а подобные звуки только усугубляют состояние. и только после пак осознает, что это первый звонок в их дверь за последние дни. неужели.? — здравствуйте, госпожа пак чису? — незнакомый басистый голос из коридора пугает, чимин думает, что это доставка. — вас беспокоят правоохранительные органы республики кореи, на вас поступило сообщение о том, что вы не только нарушаете права человека, проживающего здесь, но и используете физическое насилие и подделку документов. — стойте, стойте, уберите оружие! вы за чимином, да? он здесь, мой сыночек в комнате, я могу его позвать, чтобы вы убедились, что он жив и здоров. как привести? пак нервно смотрит по сторонам и крепко сжимает в руках одеяло. он не способен встать и уж тем более выйти в коридор, нет. нет, не позволяйте. но дверь в спальню открывается и разъяренная, судя по взгляду, мать залетает в комнату и тут же со всей силы впечатывает сына в подушку, рукой перерыв любой доступ к кислороду. — это твоих рук дело? да? так вот, если что-то пойдёт не так, знай, псина, я тебя вот этим вот кухонным ножом прирежу, — все это она говорит шёпотом и тут же резко дёргает его за плечи. чимин сидит, но справиться с подобным стрессом для совершенно обессиленного организма не может. чимин кашляет, борется с рвотными позывами и хватается за голову, совершенно не осознавая того, что происходит, а мать продолжает, тянет его вверх и, когда младший кое-как становится, вытаскивает его в коридор, удерживая нож на горле. и вот, он снова так близко к выходу. глаза слезятся и за ними чимин пытается хоть немного рассмотреть те силуэты, что застряли в двери. все это напоминает свет в конце туннеля, так неужели. неужели все страдания вот-вот закончатся? — если вы подойдёте ближе, я его прикончу! — лезвие неприятно впивается в кожу все сильнее и чимин чувствует, как что-то вязкое скатывается прямо под футболку. и боже, пускай это будет просто пот. — госпожа пак, пожалуйста, без резких движений, — мужчина в форме очевидно растерян и чимин это видит, снова кашляет, ведь справится с собой не может, и ощущает, так холодное лезвие от этого давит лишь сильнее. он не стоит сам, нет, тего крепко держат материнские руки, вот только легче от этого действительно не становится. как же ужасно болит голова. чимин снова фокусирует взгляд на людях напротив и замирает. в этот момент внутри все как будто бы перестаёт работать и даже лёгкие не позволяют сделать вдох. там намджун, чимин видит. и среди множества запахов он ловит именно его, древесный хвои. улыбка, такая глупая и по-детски счастливая расплывается на его лице. и уже не важно, о чем кричит мать, не важно, что его трясут, как куклу тряпичную, не волнует и нож, который ранит, даже повязка, что медленно спадала за глаза, совершенно его не беспокоила, ведь прямо там, напротив, стоял намджун и сбылось то, о чем чимин так часто просил. он действительно смог его увидеть ещё раз, всего один разок прежде чем окончательно сдасться. поверить в себя после подобного падения человеку с нормальным состоянием сложно. чимину, который изо дня в день слышал только оскорбления и эти чёртовы унижения, поверить в хороший исход кажется чем-то невозможным. напротив намджун и у него слезятся глаза. он плачет. плачет ровно также, как это делает сейчас чимин, а потом начинает кричать, рваться внутрь и будто бы тянуться ближе, жаль только, что татуированный парень сзади держал его слишком крепко. а потом его тошнит. чимин не справляется с собой и тут же матери на руку и одежду, на самого себя тошнит желудочным соком и перестаёт ощущать, как его крепко держат. он просто падает на колени, жмурит глаза и видит, как мимо пролетают люди, перехватывая его мать, что всегда к любым физиологическим проявлениям тела человека была брезглива. неужели все закончилось? чимин смотрит по сторонам и тут же ощущает, как его тело отрывают от земли. о да, этот запах хвои он узнает из миллиона. это дорога в рай? ведь если нет, то другой он её представлять и не хочет. намджун оказывается совсем рядом, он что-то кричит, он прижимает его ближе и просит просто побороться для него. чимин закрывает глаза в тот момент, когда его, всего заблеванного и истощенного, совсем без сил и явно не в лучшем физическом состоянии, намджун аккуратно целует в макушку. получается. того ничтожно маленького времени, что они проводили вдвоём было достаточно? *** — чимин~а, как думаешь, на этом история закончилась? в библиотеке прохладно и темно. единственным источником света для них двоих является настольная лампа, что светит прямо на рассказ. его им задали на корейской литературе и чимин с намджуном решили вместе почитать его вместо такой нелюбимой двоим физкультуры. — на смерти? — пак поджимает губы и маленькими ладошками пытается убрать слезы, что без остановки бегут по его щекам. те уже покраснели от постоянного трения и солёной влаги, но он упорно продолжал тереть, как будто бы боялся, что намджун увидит его слабость, — думаю нет, ведь таким образом кончаются только очень грустные истории. — но ведь и твоя и моя история когда-нибудь закончится смертью, разве нет? — намджун откладывает книгу с рассказом в сторону и оставляет в ней закладку, чтобы не потерять нужную ему страницу. — закончится, но смерть, как освобождение ещё и в столь юном возрасте… ему ведь было всего семнадцать, намджун, он и половины того, что мог бы увидеть, не увидел. разве можно такой конец назвать логичным и завершенным, — чимин поджимает пухлые губы и опускает взгляд. главный герой просто запутался, думает он, ведь по-другому попасть в руки тирана сложно. когда ты сам морально слаб, он подбирается к тебе, чтобы добить и сделать полностью ему принадлежащим, верно? жаль только, тому мальчику никто не спешил помочь. — но ты ведь сам слышал, какие ужасные вещи с ним случились, он мог ведь просто не справиться. — значит слабак, который совершенно не готов бороться, — уверенно чеканит пак и ловит на себе безумно странный взгляд намджуна. — так значит, ты слабак, который совершенно не готов бороться? — чимин вдруг замирает и оглядывается вокруг. в библиотеке пусто, абсолютно, и темно, вот только в их школьной библиотеке подобного чимин ещё ни разу не видал. так значит. — моя история закончилась? — чимин расстроенно опускает взгляд и злится на себя за то, что снова поверил сну. он смотрит на свои ладони, ещё здоровые и все такие же красивые, и вспоминает все события прошедших дней. — да, когда намджун поцеловал тебя, твоё сердце не выдержало. многие говорят, что такое бывает, когда уровень стресса для человека невыносимый. чимин чувствует, как первые реальные слезы сожаления катятся по его щекам, и. ничего не хочет делать. он просто шмыгает своим носом и все громче и громче заводится в плаче. он не смог, не справился ради него, намджуна. — ты умер у него на руках. врачи не смогли помочь, чимин. а как же.. университет, учёба, подработка? жить рядом, жить свободно. он хотел снова попробовать общаться с папой, хотел научиться делать букетики из гипсофилы, они же прямо как облако. он и половины того, что мог бы увидеть, не посмотрел. — намджун ещё не справился, он не может поверить, как и ты, чимин. вы вдвоём с ним сейчас рыдаете, — и перед ним появляется картинка, где намджун сидит в коридоре больницы и закрывает лицо руками. рядом — какая-то прелестная женщина, что бегает вокруг и хоть как-то пытается успокоить, а под его боком тот самый парень, весь в татуировках, держит его под руку и обещает, что он справится. намджун и правда справится, он ведь сильный, да? сильнее, чем чимин, это уж точно. — и что мне делать дальше? я сейчас исчезну? — чимин смотрит на такого убитого намджуна и снова давится слезами. такое вытерпеть ему кажется невозможным. — ты же сам сказал, что в таком случае концовка будет нелогичной и незавершенной. что смерть в семнадцать, как освобождение — это ужасная концовка для такой прекрасной истории. — но разве я могу на это повлиять? я уже здесь, я мёртв и от меня осталось только тело, — чимин поднимает взгляд на намджуна и видит, как картинка рядом с ним меняется. там он, совершенно на себя не похожий. бинты повсюду, а рядом куча капельниц и непонятных пикающих приборов. один из них чётко чеканит пульс, так значит.. — ты все верно сказал, чимин. смерть в семнадцать — это не то, чего ты заслуживаешь. и точно не то, чем должна закончится твоя история, поэтому прошу, ради него, борись и выберись из реанимации. — ради намджуна? — ради намджуна и его матери, ради его друга и себя самого. ой, я совсем забыл, — намджун напротив улыбается и достаёт из-под стола коробочку, которая обвязана красивой лилового цвета лентой, — поздравляю, тебе сегодня ровно восемнадцать лет! чимин смотрит сначала на подарок, потом на джуна рядом и неуверенно пододвигается ближе. он чувствует прекрасный запах свежей выпечки и, кажется. — это творожный торт, о боже! — мальчишка смотрит на него с восторгом и счастливо улыбается. — смотри, там надпись. я сам над ней старался, правда вышло немного коряво, но.. — в восемнадцать жизнь только начинается? — озвучивает пак и получает кивок одобрения. — давай, задуй на торте свечи и возвращайся, тебя там уже ждут, — и прямо на тортик волшебным образом появляется целая куча свечей, на которую чимин смотрит, мягко говоря, удивлённо. — а как же ты? если я задую свечи, ты же пропадешь, да? — чимин осматривает тортик, где ровно восемнадцать свечей и улыбается счастливо. кажется, лучше подарка на день рождения и быть не может. — я буду рядом с тобой всегда, я же намджун, солнце, — и он кивает. кивает и задумает все свечи на своём праздничном торте. это определённо точно одни из лучших подарков на его, чимина день. *** тепло. чимин чувствует как рядом, совсем близко находится тепло, причём такое сильное, что он даже невольно проверяет на ощупь. что-то твёрдое и горячее. открывать глаза страшно, ровно также, как и прислушиваться к своим ощущениям, вот только. голова, кажется, совсем не болит. он концентрируется на этом чувстве и не ощущает абсолютно ничего, как будто пусто, как будто все выключили и забрали, лишь бы дать ему хоть немного отдохнуть морально. неужели он не справился? чимин резко раскрывает глаза и тут же сталкивается с внимательным взглядом напротив. намджун рядом, его крепкие руки буквально держат чимина в объятиях, а сам он находится рядом, судя по обстановке, на больничной койке. в глазах напротив открыто читается шок вперемешку с целой кучей других, понятных только намджуну чувств, а сильные руки лишь больше его, чимина, к себе притягивают. он прижимает ослабшее тело к себе и шмыгает носиком где-то совсем близко, ощущая, как младший смущённо перебирает ткань его футболки в своих маленьких худых пальцах. — скажи, что это не снова сон… — намджун улыбается сквозь слезы, что так бездумно стекают по щекам прямо на подушку, которую сейчас они делили на двоих. — только после того, как ты скажешь, что ты не сон, — с такой же дурацкой улыбкой шепчет чимин и тут же опускает руку на его, намджуна щёчку. тот выглядит прекрасно, привлекает к себе одной своей улыбкой и этими покрасневшими от слез глазами. и чимин чувствует влагу, ощущает этот холодок от слез на коже и яркие, обжигающие прикосновения кожа к коже. — намджун, пойдём, в столовой сегодня-, — юнги заглядывает в палату и тут же замирает. не верит. не верит ровно так же, как не поверил бы тому, что снова будет здесь работать. он делает пару уверенных шагов внутрь и опускается на край кровати, разглядывая чимина прямо напротив, — приятно познакомиться, меня зовут мин юнги. я врач психотерапевт и по-совместительству лучший друг намджуна, — он тянет блондину руку и жмет её уверенно и осторожно, чтобы случайно хрупкую ладошку не сломать. — да, он знает о тебе почти все, я ему рассказывал о тебе очень много, — джун счастливо смеётся и радостного младшего прижимает к себе ближе, — и он так же сильно ждал твоего пробуждения, как и все мы. — все мы..? — солнце, у тебя за это время целая куча поклонников появилась, смотри, — намджун указывает на целую стопку подарков и шариков в углу палаты, а рядом надписи с поздравлениями и пожеланием о выздоровлении, — все знают о твоём дне рождении и, кстати, с совершеннолетием. мой подарок будет немного позже, когда тебе станет лучше и врач разрешит. — конечно разрешит, намджун, ты взгляни на него! совсем хиленький мальчишка, ему нужно сейчас только сладким и жареным питаться, — юнги ерошит светлые пряди и смотрит на чимина с улыбкой, кажется, он этим странным явлением заразит сейчас всю больницу, потому что юнги улыбается безумно мило, — мой подарок на твоё совершеннолетие тоже ждёт там, так что жду потом реакцию, — мин подмигивает паку и движется к выходу из палаты, — пойду позову врача, ему точно следует взглянуть на это чудо. — я так счастлив, что ты снова со мной. в восемнадцать. — жизнь снова начинается? — перебивает пак и джун кивает. кивает и впервые чимина по-настоящему целует, потому что иначе просто быть не может. а дальше чимин действительно понял, что его жизнь только начинается. он ещё на год остался в школе, потому что организм требовал восстановления перед подготовкой к экзаменам. намджун, сразу после выписки, предложил ему съехаться и попробовать пожить вместе, чему чимин был несказанно рад. он действительно пошёл на подработку и, после поступления в университет, познакомился с чонгуком и тэхеном — его лучшими друзьями. и это только начало. впереди целая жизнь, а рядом намджун, который всегда держит за руку.