Портрет

      — Проходи… — томно протянул уставший Хёнджин, открыв дверь в свою квартиру — квартиру настоящего сумасшедшего, отчаянно ищущего искру вдохновения, тот самый огонь в сердце и полное понимание происходящего на холсте. — И извини за бардак, я не очень люблю убираться, — пнув лежащий недалеко от них кусок бумаги, пробубнил он.       — А-а… Ахах, да нет, ничего, — смущённо протараторил Ли Феликс, популярный в их школе парень. Он состоит в клубе кулинарии и заряжает каждого своим позитивным настроением. В общем, солнце в человеческом обличии и по совместительству ангел, снизошедший с небес на землю.       По крайней мере, именно так его и охарактеризовывало большинство учащихся, особенно те, что находятся в классе Хвана. Но последнему, если честно, было слегка наплевать на подобного рода вещи. Чаще всего его голову занимало творчество и то, как сделать его лучше. Остальное становилось на второй план. В том числе и Ли.       Но в какой-то момент, когда Хёнджин вновь был погружён в свои раздумья, к нему подошёл Феликс. И с тех пор он стал ему интересен: приятный, бархатистый, но глубокий голос; горящие солнечными лучами глаза; заметные веснушки, разбросанные по всему лицу; широкая и счастливая улыбка, пронизывающая своим теплом до костей. Вдохновляет.       А затем он попросил нарисовать его. Без стеснения, без приказного тона… Просто, с радостью на лице и по-доброму. А Хван не мог отказать.       — Мольберт в моей комнате, она дальше по коридору, — спокойно проговорил Хёнджин, указывая на дверь впереди. На ней висел плакат известной музыкальной группы, но один край уже отклеился. — Осмотрись пока, а я чай наведу. Или тебе нравится кофе?       — И то, и то люблю. Но давай лучше чай, — тепло улыбнулся Феликс, проходя к чужой комнате. Хван кивнул и ушёл, скрывшись в проёме другой двери.       Оказавшись там, Ли почувствовал прохладу. Душащую, болезненную и одинокую. В нос ударил запах акварели и пыли, отчего захотелось чихать. На полу были хаотично разбросаны капли краски, и, похоже, их оказалось крайне сложно оттереть. В углу стояла старая незастеленная кровать, возле неё тумбочка с простым будильником и фотографией в рамке. На ней, кажется, изображена немолодая женщина, примерно такого же возраста мужчина и ребёнок. С той же родинкой, что и у Хёнджина.       — Я не знал, сколько тебе нужно было сахара… — виновато начал он, — поэтому просто добавил две. Ты не против?       — Нет конечно! Чаще всего я столько и пью, — засмеялся Феликс, взяв из чужих рук небольшую кружку. Волны тепла тут же разошлись по всей руке, будто греющий камин. Ли любил это чувство.        — Тогда славно, хах, — слегка улыбнулся Хёнджин, отпив из своей кружки с одной ложкой сахара. Жидкость вмиг смочила высохшее горло, растекаясь по телу. — Э-э, возьми, пожалуйста, тот стул, — он протянул руку к нему, хмыкнув, — и поставь недалеко от мольберта.       — Вот так? — неуверенно переспросил Феликс, отставив кружку с чаем в сторону и принявшись перетаскивать удобный, по своему виду, стул.       — Да, всё верно, — вновь улыбнулся Хван. Он таким же образом оставил свою кружку рядом с чужой, заскользив по всей комнате к полке, а затем к мольберту. В его руках оказались карандаши, краски и кисти. Вода и так стояла на столе возле рабочего места. Его движения были изящны, правильны… Будто змея.       — Мне прямо интересно, как всё выйдет… — воодушевлённо прошептал Феликс, присев на стул и в ожидании вперившись взглядом в лицо напротив. Оно было сосредоточено, полностью отдавая себя живописи.       —Я постараюсь приложить все силы для того, чтобы твой портрет оказался лучшим, — уверенно заявил Хван, с рывками наточив карандаш. — Феликс.       — Да? — внимательно откликнулся он.       — Сделай вдумчивое лицо, пожалуйста. И взгляни прямо мне в глаза, — попросил Хёнджин с таким видом, будто он ценитель высшего искусства и максимально разбирается в теме.       — Да… — завороженно прошептал Ли, слушаясь нового знакомого.       Хёнджин трепетно и рвано вдохнул, увидев чужое лицо… Рука с карандашом между пальцев тут же скользнула по полотну, зачёркивая белое пространство, будто это ошибка. Будто его должны заменить эти восхитительные глаза, нос, щёки. Будто всё то, что было до этого, — несуществующая реальность, не имеющая и толики смысла по сравнению с тем, что творится сейчас и здесь, в этой комнате.       Воздух в безудержной страсти сумасшедшего художника накалялся, свет бледнел, пробиваясь сквозь щель между дверью и косяком. Полотно переставало быть полностью белым, отображая на себе многочисленные проблески серого грифеля, которые в несколько мгновений покрывали некогда чистый холст.       Тот самый поток, то самое безумие, открывшееся в разуме Хвана. Огонь в сердце, штиль в голове; шумные помехи в ушах и полная сосредоточенность глаз на одном объекте. И этим объектом стал Ли Феликс, лучистый мальчик с поцелуями солнца по всему лицу.       И хоть Хёнджин понимал, что делает, его руки двигались на автомате, воспроизводя новые и чёткие линии на холсте, создавая… шедевр.       А в один момент он подорвался и с громким щелчком открыл краски, взял кисть и, макнув её в воду, начал творить.       Буйство красок играло на чужом лице, и хоть это лишь копия настоящей внешности человека, она всё ещё прекрасна. И правда, будто ангел, божественный ребёнок.       Один за другим мазки оставались на серо-белом холсте, стремительно приобретающим яркие краски жизни. Розовые, персиковые губы с милой припухлостью и блеском… Затем небольшой бледный нос, чёткий, длинный, покрытый веснушками… Ещё чуть позже бархатные блондинистые волосы, ниспадающие на чуть прикрытые веки. И, наконец, глаза. Глубокие, задумчивые, восхитительно-прекрасные и живые. Хёнджин впервые за несколько минут выдохнул.       Феликс не менял позы, смиренно продолжая сидеть с тем же лицом на стуле. Он ждал. Ждал расписанного холста, сосредоточенной физиономии Хёнджина, своей собственной реакции. Ждал чуда, что прямо сейчас меняется под боготворными кистями Хвана. И надеялся. Восхищался. Так, как никогда раньше не восхищался.       — Готово, — послышалось тихое, хриплое слово за мольбертом. Ли встрепенулся, его глаза загорелись. — Ты прекрасен, Феликс.       — Ты намного лучше, — сжав губы, прошептал он. В его руках вскоре оказалось пестрящее красками полотно.       — Могу ли я признаться? — неуверенно спросил Хван, сжимая колени. Он стремительно встал и отодвинул мольберт к кровати, подошёл к Феликсу, запустил ладони в чужие волосы, приободрительно погладив. И в его голове проскользнули все те мысли, что держались в клетке во время потока.       Феликс тихо кивнул, взглянув в чужие глаза.       — Ты был самым прекрасным из всех, кого мне довелось изображать на холсте.       — Ты так своеобразно признался мне, что-ли? — засмеялся Ли.       — Считай так, как твоей душе угодно, — улыбнулся он. — Но скажи… О чём ты задумался тогда? Что было в твоей голове?..       — Смерть, — сказал, как отрезал. Хёнджин нахмурился и сжал кулаки, но взгляда не отвёл. А Феликс продолжал как ни в чём не бывало рассматривать космос в чужих глазах. Будто именно там его спасение.       — Тогда ясно, почему твой взгляд был такой… Печальный.       — Правда? — удивился он. — А я всё же думал, что выгляжу, как обычно.       — Нет. Иначе бы я не написал такой портрет, — ухмыльнулся Хван. — ты особенный. Ты прекрасный.       — Прекрати, ахах, это слишком смущает, — махнув рукой в сторону Хёнджина, с розовыми щеками засмеялся Феликс. Даже его ладони были изящны и великолепны.       — Ангел, — завороженно выдохнул Хван.       — А ты бог, Джинни. Ведь ты смог написать такой портрет.