Уменьшительно-приласкательный

Арсений сам не знает, когда подобная «особенность» проявляется у него впервые. Он не думает, что в три года, когда его почти искренне назвали «хорошеньким» какие-то бабушки на рынке, только потому что мама у них покупала себе туфли втридорога; после чего он стал прилежным и покладистым лишь на несколько дней. Ровно до того момента, пока случайно не отстриг любимой кошке Милле усы по левую сторону. С того ли дня магия в его жизни остается на постоянное место жительства, начиная просачиваться отовсюду, прямо как вода в продырявленную лодку, или точка невозврата запускает свое действие гораздо раньше — неизвестно. Иногда приходится особо тяжело. Например, когда бабушка, приехав из деревни повидаться с внуком спустя год, называет его «сущим ангелом». Арсений на протяжении суток не понимает, куда ему деть сраное божественное свечение над башкой. Отныне он старается поменьше вести себя уж слишком примерно. Однажды даже не съедает бабушкину домашнюю пиццу, в оправдание заявляя, что квадратная пицца — не вкусная. И вообще это не пицца, если она не знает. Потому что пицца круглая, приносится в квадратных коробочках и режется на треугольники. А не квадратная, которую не носят в коробках, а соскабливают с противня, и которая и режется к тому же на квадраты. Отныне внучок Арсений для бабушки по папиной линии становится отличным примером антирекламы пиццерий. Зато больше не «ангел», и с вонючим нимбом маяться не приходится. Перед тем как все укладываются спать, мама всегда называет сына «свет мой», и это единственная причина, по которой Арсений не боится темноты. Потому что той в его комнате с таким раскладом никогда и не бывает. Ибо стоит ему после этих ласковых слов зайти в свою спальню и лечь, как светильник в сравнении с тем светом, исходившим от него самого, становится далеким свечением полярной звезды, сияние которой едва достигает шапок бугристых кавказских гор. Тогда Арсений впервые думает, что комплименты — это какая-то хуйня из-под коня, если честно. Возможно, не столь вульгарным языком для мозга и внутреннего голоса пятилетнего мальчика. В семь он впервые поет сольную песню на первое сентября, и мама дома ласково называет его своей «звездочкой» и мягкими губами целует в щеку, после чего Арсений в течение дня начинает обнаруживать у себя в волосах блестки. Оправдать подобное феноменальное явление необычным лаком для волос не получается — Арсений в семь ходит подстриженным едва ли не под ноль. Он в некотором роде радуется, когда в его семь с половиной лет мама решает, что целовать второклассника на ночь и приговаривать всякие нежности на ушко, например, чтобы приснился хороший сон — это моветон. Точнее, Арсений заранее ей пятикратно об этом намекает, и на шестой раз мамой эта просьба считается услышанной. Но он с ней ни разу на эту тему не разговаривает, с отцом тем более. Потому что, ну, а как? Заявить во всеуслышание: «мам, пап, тут такое дело, вы вот когда меня в прошлый раз назвали котенком, у меня возникло непреодолимое желание разодрать когтями обивку на нашем новом диване, напиться молока до потери сознания, от этого очень подленько надристать в тапки и со спокойной душой лечь на весь день спать, мурча себе в живот?». Или, еще лучше: «слушайте, мне кажется, вам двоим вообще не стоит делать мне комплименты, ведь у меня коплиментофобия! Да-да, вы не ослышались! И она настолько сильная, что, когда ты, мама, месяц назад невзначай назвала меня в бассейне тростиночкой, я свою прямую спину разогнуть не мог половину вечера, вон как на меня восприятие влияет!». Лучше ведь списать всё происходящее на хитровыдуманную фобию, нежели на... Проклятие? Или сглаз какой-нибудь прапрапрапрабабки-цыганки, которую в их род восьмой водой на киселе принесло. И вот ведь новая незадача подстерегает его там, где не надо — Арсений растет безумно привлекательным, судя по тому количеству ласковых слов, которые ему адресуют в школьном коридоре разные лица всех полов и потолков почти ежедневно. И страдает он от этого тоже ежедневно, естественно. Точно ему не комплименты вслед кидают, а конского теплого говна за шиворот. Однажды он по этому поводу жалуется своему однокласснику, самому спокойному мальчику в классе, мол, его вчера назвали горячим, из-за чего у него на следующем же уроке температура под сорок скаканула, а ведь это его любимая литература была! Пришлось отпрашиваться домой. Лазарев ему отвечает, что Арсению неплохо было бы в его шкуру залезть — он последний раз в отношениях был и слушал всю эту милую ванильку целый месяц назад, а с уроков так удачно сматывался вообще, когда рак на горе свистел, то есть, фактически никогда. Арсений фыркает. Ага, в его шкуру. Придумал тоже. Ему и в своей вон как тошно. А ведь это только четырнадцатый год его жизни. К шестнадцати годам он спокойно может заявить, что познал жизнь и понюхал пороху. Подобных казусов, по типу: сначала твоя девушка зовет тебя зайчиком, а ты потом весь день скачешь да припрыгиваешь как пятирублевый попрыгунчик из киоска с журналами — такого в его жизни как говна за стайкой. Ну очень много. В те же шестнадцать до Арсения впервые долетает мысль, что пора это необычайное явление, так долго существующее с ним рука об руку, схватить наконец за шиворот и хорошенько изучить. Он практически не вылезает из дома, потому как читает книжки магической и эзотерической тематики чуть ли не круглосуточно, не хуже графика работы того самого магазина возле т-образного перекрестка перед метро. За это толковое дело родственники зовут его «умницей». После чего его успеваемость в девятом классе летит в гору со скоростью убегающего из кастрюли молока. Экзамены Арсений сдает на отлично, но начинает носить очки, так как зрение его, убитое прочитанными за год исключительно ночью да с фонариком под одеялом восьмьюдесятью книгами и учебниками, элегантно делает ручкой, явно не проходя проверку на прочность. Уже в универе начинаются голодные игры. И, нет, это не значит, что он стоит в километровых очередях в столовках за той самой желанной квадратной пиццей, которую он так бессовестно осквернил у бабушки будучи в пятилетнем возрасте, а ее в итоге так нагло съедает прямо у него на глазах какой-то старшак... Хотя, и это тоже. Но больше, конечно, по части всë того же гемора с уменьшительно-ласкательными. К концу первого курса Арсений не стесняется говорить всем подряд, что он аромантик, асексуал и вообще гейский-гей, каких только поискать надо, чтобы от него все со своими милыми словечками отстали. Он устал буквально каждый третий час быть каким-нибудь «пупсиком». И устал потом не видеть ничего из-за внезапно раздувшихся розовых блестящих щек. В середине первого курса Катя Варнава — староста их группы, называет его «золотом», и потом над этим делом ржет его сосед по комнате, причем не только в этот вечер, а на протяжении оставшихся четырех лет. Ибо соседом по комнате оказывается простой как буханка хлеба Эд Выграновский, который даже после того, как узнал всю подноготную, настырно продолжает считать, что Арс — совсем приплюснутый — тогда просто-напросто забыл свой какой-то слишком блестящий «Дольче Милк» для жопы с себя смыть и выперся с этим делом из душа, в буквальном смысле «блистать» перед всем уником. Арсений не знает, влияет ли в шутку брошенная в его сторону «дорогуша» от Эда на то, что через неделю он ставит себе брекеты за кучу тысяч бабла и теперь реально является той еще дорогушей — или нет? Ответ кажется ему более чем очевидным. Он обещает, если Выграновский еще раз на правах лучшего друга, знающего его секрет, назовет его каким-нибудь плешивым «утенком», он без зазрения совести поест прямо на его первом этаже двухэтажной кровати крошащегося хлеба и тут же насрет ему мелким горошком под матрас, ибо метаболизм у уток не понаслышке мега-быстрый, буквально моментальный, так сказать, не успеешь даже оглянуться. Эд на поступившую угрозу бубнит что-то в стиле: «ну ëба-боба, бедному Иванушке и в пизде камушки, видите ли че...» — но больше ничем подобным не называет. Только редко «радостью моей», и то, когда Арсений по старой дружбе в ванной стирает на руках и его, и свои когда-то бывшие белыми носки. Зато Арсений всегда делает это с улыбкой на лице. «Радость» же, че тут попишешь? Когда Арс впервые начинает выступать на сцене любительского театра, его, как главного заводилу, нередко называют «искоркой». На этой почве он опасается ходить рядом с легковоспламеняющимися участками их студии и предметами с наличием бензина или солярки. В недавно купленной квартире газовой плитой он пользуется тоже крайне редко. Тогда, в том же любительском театре, где он рвет жопу на протяжении полутора лет, за пару минут до выступления, где Арс должен в свои двадцать шесть впервые сыграть одну из главных ролей в спектакле по произведению Шекспира, кто-то из труппы, перед выходом на сцену, заново услышав из чужих уст историю о том, как этот самый Арсений чуть не сломал им однажды дверь для реквизита, зовет его «безбашенным», вследствие чего у Арса стремительно начинает настолько сильно кружится голова, что вызывают скорую. Арсений, после произошедшего чувствуя в груди поганый скрежет, из театра вскоре уходит. В двадцать восемь, на новой работе по организации корпоративов, он встречает Антона. В свои двадцать Шастун такой же, как и он сейчас, смирившийся со своей нелегкой житухой, то есть, излишне на приколе. Тогда Арсений впервые осознает, что та самая студенческая клевета на собственную ориентацию имеет все основания быть реальностью. Антон, помимо того, что «на приколе», еще и уж очень хорош собой. Арсений физически не может находиться с ним в одном помещении — он задыхается от его харизмы и привлекательности, проступающих через каждую пору в его теле. Прочувствовав на себе, что есть такое этот ваш «кризис ориентации» и с чем его едят, Арс аж на другой конец города пулей мчится к Эду, дружбу с которым он сумел сохранить со времен студенчества, для карикатурности происходящего зажимая под мышкой вишневый ликер, который ему подарили на прошлый новый год. Не самый удачный выбор, рассматривая такую несколько щекотливую ситуацию, но эта бутыль единственная капля алкоголя, которую он способен добыть в двенадцать ночи, просто достав с запылившегося шифоньера. Он заявляется к Выграновскому и с порога, точно пулеметной очередью, выстреливает: «короче, у меня, кажется, проблемы с ориентацией, но не в смысле, что я могу потеряться где-то посреди леса, а в смысле, что я могу затеряться где-то среди... парней. Что еще дерьмовей — среди одного конкретного парня...» Эд выслушивает. Ржет. Точнее, сначала ржет, потом выслушивает. Или всë вместе... Арсений не помнит порядок — он тогда был слегка «подшофе». И в шоке. Это если цензурно. Так-то, если прямо, просто в ахере. Зато Эд дает дельный совет: «Ну, хуль, братан, раз хочешь выйти из жопы — тогда дойди хотя б до простаты. Говорят, приятно», — и в конце, забывшись, добавляет, что Арс тот еще «голубь». Охуеть не встать. Спасибо, брат, братан, братишка. Арсений после этого не появляется на работе двое суток, прикрываясь болезнью левой гипертрофированной мочки уха и синдромом застенчивого мочевого пузыря. Всё выигранное время сидит дома, вычесывает из волос перья, пушок, ветки и даже камни... Молится, чтобы из жопы не полез хвост, а из спины — крылья. И питается сутками напролет семечками и хлебом. Отсекает наотрез недавно пробудившееся желание попить из лужи. В перерывах между долгим сидением на балконе покрывает трехслойным матом Эда. Много думает. Антон довольно странный. Он точно нарочно постоянно обращает на него — Арсения — свое неугомонное внимание. Не, Арс на самом деле и рад бы, но немного не в таком ключе. Например, когда Арсений попадает под дождь, сдуру не взяв зонт — тот сразу же называет его «воробушком». Арс клянется, что та взъерошенная прическа, которая образовалась у него на башке после дождя, держится даже после пятой помывки головы за раз еще на протяжении суток трех. И он все эти немалые сроки владения «мозговзрывательной» прической, хохлится и дуется, всячески пытаясь пригладить и выпрямить упрямый причесон. Но ничего, естественно, не получается на протяжении тех же трех дней. Еще один раз Арсений сталкивается с не поддающимися укладке волосами, когда Шастун называет его «дурашкой-барашкой», потому что Арс не может разобраться в дисплее нового кофейного автомата, вследствие чего тот сжирает у него пятьсот рублей за просто так. Антон нежно помогает, даже не замечая тех таких внезапных упрямых, в стиле названного барана, протестов со стороны медленно покрывающегося доширачной прической Арсения. Арс кое-как доказывает Шастуну отсутствие всякой магии через обыкновенную влажность, боже, благослови ее душу, которая на тот момент аккурат царствует в Питере. Арсений понимает, что никакой Шастун по сути не странный, только в момент, когда тот, заканчивая какую-то неловкую речь про то, какой ему приснился сон и вообще погода за окном вон какая клевая, правда? — приглашает его на свидание. Арсений не дает точную оценку своим чувствам в тот момент, но отмечает, что мурашки по жопе от чего-то всё равно побежали. На быстренькую перепроверку собственной когда-то ставшей проблемой сексуальной ориентации уходит не больше десяти секунд, прежде чем он выпаливает, что согласен. Антон в каком-то импульсивном порыве счастья начинает теребить его щеки, приговаривая «ты ж мой грибочек!». Почему именно грибочек — Арс не вдается в подробности. Его волнует другое — почему ученые твердят как «отче наш», что после двадцати пяти лет организм человека перестает расти, а Арс, в свои тридцать, из ста восьмидесяти девяти, за две ночи дорастает до ста девяноста двух? И почему у него возникает такое непреодолимое желание подстричься под шляпку гриба? Ну, фактически, под обыкновенный горшок. Он не делает этого, потому что Шастун мастак потом заметить перемену и реально назвать его горшком. А потом сам Арс чисто случайно, не умея должным образом усмирить волю рока, сподобится засунуть себя в печь. Или под кровать... О Боже. Он долго не находит слов, чтобы рассказать Антону обо всём происходящем с ним и его организмом при некоторых «особенных обстоятельствах». Из вариантов, как это можно было бы сделать только: «ты можешь больше не называть меня «вишенкой» при встрече, потому что потом на протяжении всех наших свиданий я краснею не от того, что сильно смущаюсь, хотя это близко к правде, а больше потому, что я реально становлюсь ебучей вишней лиловой, спелой, садовой? И похуй, что в той рекламе на самом деле слива!» — нет, так точно не пойдет. Он не собирается говорить подобное, просто потому что Антон не поймет этого перевода с конченного. И потому что, разумеется, не догадается о тонком намеке на магию или проклятие, заложенное вторым дном. Ха-ха, дном... Тут и так всë предельно понятно. Несмотря на это он круглые сутки так и сяк старается ему намекнуть, мягко направляя их частые задушевные разговоры в необходимое русло, мол: «Мой хороший, мне не нравятся все эти твои «пуговки, птенчики, котики», пусть они и звучат из твоих уст запредельно правильно и мило». Антон на эти попытки-не-пытки улыбается ну уж очень очаровательно, кивает и говорит, что всё, конечно же, понял, поэтому постарается в следующий раз всю свою текущую из всех щелей нежность минимизировать, так сказать, сосредотачивать на чем-то ином. И он сосредотачивает. На обнимашках, прогулках за руку, очень редких поцелуях в макушку. Они, в полной мере углубляясь в воды физического контакта, начинают часто, конечно же, лежа в обнимку, смотреть фильмы. И это, признаться, единственное столь интимное в своем характере, до чего их уровень отношений доходит спустя два месяца беспрерывных свиданий. Однажды, буквально после того, как Арсений покупает долгожданный, потому что такой дорогущий скраб для тела, Антон вываливается из его душа и заявляет, чтобы Арс больше не брал «гель для душа» этой марки, потому что он «весь в песке и вообще не мылится», так что он аж полбанки на себя выдавил и ни-ху-я вообще. Арсений старается не злиться, но не злиться не получается. Он дуется, на что Антон, чувствующий себя максимально виноватым, ласково называет его «тучкой», что ой как усугубляет ситуацию, и за что Шастун в подарок получает «пасмурный» взгляд синих глаз, потемневших взаправду как перед дождем. Арсений, подобно всем тучам, мрачнеет и несется на кухню, разгоняясь до такой степени, что попутным ветром сметает со стола кувшин для воды, который у него на глазах превращается в обыкновенную кучу осколков. Он недоумевает, по какой причине из его глаз хлещут слезы. Видимо, вот он, тот самый «дождь», который прогнозировал потемневший цвет глаз. Причин для столь активных рыданий действительно нет. Ему даже на толику не грустно во время этого бесконтрольного потока слез, потому как он этот кувшин давно мечтал выкинуть. А глаза всё равно ссут на щеки как бешеные. На шум мигом прилетает Антон, который в панике, дрожащими губами спрашивает, что случилось, и почему у Арсения такие мокрые глаза? Из-за него? Во он дуралей, конечно. Арсений моргает и сквозь слезы отвечает, что он их просто постирал. Глаза, в смысле. И после этого заявления, кто из них двоих больший дуралей — еще надо хорошенько подумать. Антон на ответ исключительно в стиле Арсения заливается звонким смехом, и вся их ссора тут же сама собой исчезает, как тает кусочек льда на солнце. В обнимку они возвращаются к дивану, решая пересмотреть «Элвина и бурундуков». Арсений с того самого дня и произошедшего инцидента старается не подавать виду, ссылаясь на то, что ему просто кажется, будто бы Антон потихоньку начинает о чем-то догадываться. Арсений, конечно же, был из тех, кто уважает религиозные взгляды других людей, говорящих, что, «когда кажется — креститься надо», но уж лучше он проверит. Наверняка это будет куда более полезный и действенный метод. Спустя неделю он уже уверенно может заявить, что Шастун, жопа привлекательно-костлявая, точно. Всë. Знает. Всю неделю тот устраивает ему проверки. Спустя день после того, как Антон называет его «медвежонком», Арсений съедает весь мед в доме и теряет способность адекватно двигаться да и вообще координировать собственные движения. Арс потихоньку приближается к своей точке кипения. И выдерживает он ровно до того момента, пока они вместе в шутку не начинают драться подушками. Арсений наивно полагает на протяжении всех своих тридцати лет жизни, что «ад» — это какое-то мрачное место, желательно мерзкое углубление в земле, определенно связанное с чертями, дьяволами, кипящей лавой, свинозомби из майнкрафта и прочей бесоебиной... ан нет. Ад, оказывается, находится прямо перед ним, в собственной квартире, пока Шастун пробует свою новую пытку нежностями, лаской и чертовой щекоткой. До победного защищая свои ребра, под которые так лихо и тихо хочет загнать свои длиннющие окольцованные металлом пальцы Антон, Арсений, лежа на спине, помышляет выпрыгнуть по-быстрому в окно, чтобы всё это кончилось, но тут же отказывается от этой идеи, ибо всеми фибрами души понимает, что Шастун преданно кинется следом. — Интересно, а что с тобой будет, если я назову тебя «бегемотиком?» — мурлычет Антон настолько нежно и улыбается так невозможно, что Арсению вариант с прыжком в окно до сих пор кажется очень привлекательным. Он надеется, что долетит до первого этажа быстрее, чем Шастун назовет его этим сраным бегемотиком. Только этого ему в жизни, блять, не хватало. Невольно перед голубыми его глазами «вьетнамскими флешбэками» — как сейчас в молодежных интернетах говорят, — проносятся возможные последствия этого прозвища. Может быть, вздутый живот и метеоризм, может быть, челюсть поменяет свое строение, отчего лицо приобретет слишком туповатое выражение и посинеет в придачу. А может быть, он топать будет — но это ближе к слону или ежику. Но это не отменяет того факта, что ни один из возможных вариантов до сих пор не внушает радостных перспектив. Арсений умоляет Антона застегнуть рот, иначе он за себя не ручается. Он до сих пор вспоминает, как вчера Шастун сподобился назвать его «дракончиком», и Арс весь вечер после этого ходил так, точно сожрал острый доширак с говядиной, куда, кроме прочего, бахнули целую банку красного перца. Он за вчерашний день напился молока на всю жизнь вперед. А Шастун весь тот вечер испытывает одни удобства — Арсений спокойно пару раз поджигает ему сигарету, просто дыша на нее. Антон тут же придумывает идеальный бизнес-план, как сэкономить по тридцать рублей в месяц на зажигалку, и таким образом накопить им двоим на билеты куда-нибудь на моря, а Арсений, допивая шестой стакан молока, старается делать вид, что вообще-то как-то типа обижается, если Антон еще не понял. — А если я назову тебя «целовашкой», ты, может быть, впервые за три месяца сподобишься меня поцеловать? Или... Ля, гляди, капец интересно, если назвать тебя «папочкой», у тебя проявится что-то вроде отцовского инстинкта? Или всë-таки попробовать назвать тебя «мармеладинкой»? Тут я даже не могу представить примерный масштаб последствий... — Шастун, нависший над Арсением, не затыкается, поэтому Арсу приходится брать бразды правления в свои руки. Он рывком сокращает расстояние между ними и, придерживая Антона за затылок, увлекает в мокрый поцелуй. У зависшего Антона на лбу читается «принудительная перезагрузка системы, пожалуйста, не выключайте устройство», и лишь спустя пару секунд, длящихся по ощущениям не меньше сорока шести дней, он реагирует, начиная шевелить губами, мягко сминая губы напротив. Тем же днем Арсений, проанализировав их с Антоном теперешнюю перемену в отношениях, на эмоциях пишет Эду.

«Я поцеловал Антона. Просто, блять, не смог устоять»

«Че? Не пон. Как?»

«Потому что он всю неделю выводил меня из себя, а сегодня вечером вообще был невыносим»

«Ебануться хуи гнутся, типа именно поэтому ты его и засосал?»

«Нет. Именно поэтому не смог устоять»

«Ебануться.» Арсению кажется, что он определенно разделяет чувства Эда в тот момент. Ибо если Эд со своим богатым словарным запасом матерных выражений пишет дважды самое тривиальное «ебануться» — это наверняка что-то из разряда, когда действительно можно ебануться. Несмотря на не самые радужные на первый взгляд прогнозы, с того самого дня в жизни Арсения открывается какая-то новая, доселе неизвестная дверь. Или же закрывается?.. Дело в том, что Антон почему-то больше не достает его дурацкими прозвищами. Это настолько сильно давит на него, что спустя восемь дней он уже не может молчать, спрашивая в лоб. Антон жмется как девка на сеновале, но с опаской выдвигает одну теорию: — Мне кажется, всё. Рассос. Оно больше не работает на тебя, мой одуванчик. Они ждут час. Ничего реально не происходит. Никаких взрывов на макаронной фабрике на башке Арсения. Его волосы по непонятным причинам не покрываются желтой пыльцой. Даже семечек среди прядей ни одной не затесалось. Слишком подозрительно странно. Антон вновь прерывает поросшее вопросами молчание: — Оно теперь, походу, того... На меня работает. — После этих слов он, краснея, рассказывает, как Арсений те же восемь суток назад, прямо перед тем, как Шаст уехал, назвал его по приколу своим «чебурашкой», а он потом проснулся со звериными когтищами и слишком огромными локаторами вместо ушей. Арсений левым полушарием догоняет, почему они в тот день не встречались. Он там себе до этого уже надумал, что Шастун после поцелуя был настолько выбит из колеи или вообще не готов к такому повороту сюжета, что «отходил» целый день. А теперь всё открывается с совершенно иной стороны. Арсений откровенно угорает, и тут, как говорится, Остапа понесло. Он решает проверить данную мистическую теорию: — Крольчонок мой так сильно распереживался? Арс мгновенно открывает рот в изумлении от того, что у Антона побочные эффекты проявляются настолько стремительно. Передние его зубы, отличительно большого размера, моментально выбиваются из остального зубного ряда, а уши покрываются белым пушком, но в размерах отчего-то не меняются. Короче, они вместе тут же спускаются в магазин на первый этаж за свежей морковкой, потому что Шасту прямо приперло закинуть в себя парочку штук. «Парочку штук» ящиков этой самой морковки, если быть точнее. Но спасает от незапланированных затрат и улучшения зрения до способности видеть зажженную свечку за восемь километров — только столь быстрое действие этого эффекта. Оно и проявляется молниеносно, и исчезает как по щелчку пальцев, так что парни не успевают даже сойти с одиннадцатого этажа на четвертый. Интересно. Арсений думает над этим самым «интересно» около двух месяцев. Иногда, отыгрываясь за все прошлые разы, ласково называет Антона то «домовенком», то «тигренком», то «бубликом», то еще кем, наблюдая за тем, как того на протяжении каких-то десяти минут, вместо его собственных бывших порой даже трех-четырех дней, колбасит во все стороны. И сам Антон чаще всего не против — интересно ведь посмотреть, что ебанет в этот раз. За это Арсений его и любит. Да и не только за это. На самом деле, за всё то, что это недолговечное соединение углеводов, железа, фосфора и кальция, подкрепленное набором химических реакций и взаимодействием органических молекул, именуемое Антоном Шастуном, своим вечным и таким ярким светом несет в его жизнь. В их жизни грядут перемены, и всё меняется буквально за одну ночь. За одну новогоднюю ночь. После боя курантов, после выпитого шампанского и загаданных желаний, после обыкновенных, но всё равно по-прежнему желанных и необходимых, как кислород, поцелуев, они заходят немного дальше. Лежа друг на друге, в обнимку, когда за окном, не прекращая, валят хлопья снега, а стрелки часов зависают между ровно половиной третьего ночи и без минуты половиной, они, выжатые после экстаза, почти засыпают. Арсений, едва не забывшись во сне, бормочет «я люблю тебя, солнышко» — и... ничего не происходит. Комната не озаряется светом, Шастун продолжает лежать на его груди и пускать слюни. Кстати, Арсений, краем глаза глядя на это слюнявое нечто, влюбляется второй раз. Этой чудесной ночью Арс на странность всë же не обращает должного внимания, с концами проваливаясь в сон. А утром, по инерции, будит Антона, сопящего всё еще на его груди, абсолютно идентичным предложением. Вновь зовет «солнышком». И вновь ничего не происходит. Арсений, не веря своим глазам, ушам, и всему себе в принципе, начинает расталкивать Шастуна понастырнее, повторяя, что он свое солнышко, между прочим, очень сильно, просто дышать не может, как любит. И добавляет, что его солнышко вдобавок к этому «зефирка», «искорка» и «хлебушек». Ничего не происходит, и это доходит даже до полусонного Антона, с которого остатки сновидений слетают, словно скорлупка с отваренного яйца. Он набрасывается на Арсения с победным кличем «сработало!» и зажимает его в объятьях до ужаса крепко, так что Арсений предупреждает, как бы у него через нос кишки новогодним серпантином не полезли, после чего утыкается носом в еще горячую после сна шею, пахнущую лавандовым кондиционером для белья, который Антон под шумок непонятно откуда притащил в его квартиру. Сам Антон всегда пахнет этим лавандовым полем, отчего Арсений имеет все права утверждать, что так для него пахнет настоящий дом. Они оба настолько сильно верили в волшебство, что у них получилось «истребить» этим самым волшебством другое волшебство — волшебство да и только! И Арсений определенно теряет смысл этого слова, пытаясь за чашкой бодрящего, утреннего, пРоШлОгОднЕгО оливье объяснить, какое он загадал желание в новогоднюю ночь. Антон, понимающий Арсения, даже если тот вообще молча объяснять задумает, заявляет, что тоже загадал нечто подобное. И, нагоняя обороты последнего утра, добавляет, что тоже любит его. Возможно, одна из таких магических вещей в их совместной жизни не должна была длиться вечно, но пока вера в существование обыкновенного и такого простого чуда теплится в их сердцах, они обязательно вместе найдут его друг для друга еще тысячу, десятки тысяч раз. Ибо самая невероятная черта волшебства заключается в том, что оно имеет свойство случаться. Люди сами творят его для тех, кого действительно так искренне любят.