Headache

Боль… не была острой. Зато она была тупой, давящей, как повязка на лбу, с привязанными к ней гирями, непонятно, зачем, надоедливой… И абсолютно точно изматывающей. Ибупрофен его больше не брал. Поэтому Калеб, лёжа на своей кровати в позе самого грустного на свете калачика, страдал молча в полумраке своей комнаты, который поддерживали наглухо задёрнутые Моргином шторы и тусклый свет ночника. Кэл тяжело вздохнул. Он не понимал, было ли ему жарко или холодно, не различал шёпот of Verona на единичке звука в наушниках за боем собственного сердца в висках, но всё равно пытался слушать музыку, а не шум собственной крови. Он болезненно хныкнул, пряча лицо за мелко подрагивающими ладонями, — глаза, даже закрытые, болезненно реагировали на тусклый свет ночника, и вампир бы натянул угол подушки на лицо, оставив лишь щель для воздуха, если бы не его клаустрофобия и настоебавшая глухая боль внутри черепа от любого движения. Калеб обожал, блять, когда сотряс, полученный в девять лет, давал о себе знать и пиздил его ногами… Еле различимое пение of Verona распадалось на отдельные, бессмысленные звуки, не в силах пробиться сквозь монотонный, навязчивый стук в висках — будто кто-то упорно вбивал гвоздь в его череп — и Кэл прижал наушники ближе к своим ушам, о чём тут же пожалел. Острая, стреляющая боль заставила его задохнуться, и он бросил наушники на матрас, как отбросил бы обжигающий уголь. В наступившей оглушительной тишине гул в висках зазвучал с новой, невыносимой силой. И Кэл был один на один с этим молотком, методично вбивающим его собственное сознание обратно в череп. И тут воздух сдвинулся. Не скрипнула дверь, не послышались шаги. Просто густой, сладко-травяной, дымный запах домашней магии — запах Моргина — окутал его, как невидимое одеяло. Он почувствовал, как пространство у изголовья кровати сгустилось, наполнилось тёплой, живой энергией. Необычно для воплощения огня холодные, но до мурашек знакомые пальцы коснулись его запястья, лежащего на одеяле. Нежно, едва касаясь, кончиками. Они не гладили, не требовали внимания. Они просто были. Якорь в бушующем море его боли. — Всё, — прошептал голос, который был тише самого тихого звука в его наушниках. Тише, чем его собственное дыхание. — Всё, птичка. Я здесь. И он почувствовал, как ладонь Моргин накрыла его глаза, полностью отсекая ненавистный свет. Но это не было удушьем подушкой. Это было… растворение. Их пальцы не давили, а словно впитывали боль, забирали её в себя, оставляя после себя лишь бархатную, благословенную тьму. — Боль — это тоже огонь, — прошептали чародей, невесомо рисуя что-то у него на спине подушечками пальцев. — Я могу его забрать. Как и ты — потушить, птичка. И тогда он наконец смог расслабиться. Слёзы, которые он сдерживал от боли и бессилия, медленно и горячо покатились по вискам, впитываясь в ткань подушки и тёплую кожу их руки. Они не говорили «не плачь». Они просто позволили этому случиться, продолжая держать его в безопасной, тёмной гавани своих ладоней. И молоток в висках наконец-то начал сбавлять свой адский ритм. — Вот так, — тихо, мягко прошелечтели Моргин, продолжая держать ладонь у его глаз. — Я горжусь тобой, птичка. — …Почему? — он еле смог разомкнуть пересохшие губы, чтобы задать один вопрос ослабевшим шёпотом. — Просто потому что, — улыбнулись волшебник, нависнув над ним. — Можно поцеловать? Непонятно, почему, но их вопрос прозвучал так же естественно, как предложение попить воды. Калеб замер. Его разум, всё ещё затуманенный болью, с трудом обрабатывал слова. Это не требовало энергии. Это не требовало движения. Это было… просто. И он не нашёл в себе сил отказать. Он молчал, и его молчание было согласием. Он услышал, как Моргин сделали крошечный глоток. Потом почувствовал, как матрас под ним снова прогнулся, и тень склонилась над ним. Их дыхание, тёплое и пахнущее мёдом, коснулось его щеки. Их губы прикоснулись к его губам. Мягко, неслышно, как падает лепесток. Сначала это было просто прикосновение — вопрос, утешение, обещание. А потом он почувствовал, как что-то прохладное и сладкое медленно, капля за каплей, перетекает в его рот. Ему не нужно было глотать, не нужно было двигаться. Только принимать. Это было не «Изобилие», точно не оно, напоминающее яблочный компот. Вкус был… другим. Сложнее, глубже, с горьковатой травяной нотой, которая гасила пожар изнутри. Когда Моргин отстранились, их губы снова коснулись его — на сей раз в уголок рта, в лёгкое, воздушное «всё будет хорошо». — А теперь спи, — прошептали они, и их рука легла ему на лоб, начинающий медленно остывать. И боль, наконец, тоже начала отступать. Не потому, что её вытеснило зелье, а потому, что её вытеснило что-то большее. — Это… не «Изобилие», да? — Кэл спросил, пока ещё не желая засыпать. Его голос был хриплым, но уже не безжизненным. Моргин, всё ещё склонившись над ним, смягчили улыбку. В их глазах плескалась тёплая, хитрая лисичка магии. — Не совсем, — всё ещё тихо признались чародей. — Основа — от него. Потом я подмешал «Устнание проклятий»… — их палец нежно провёл по его виску, и Калеб почувствовал, как остаточный жар напряжение тает под этим прикосновением, — …и кое-что от «Пытливый ум». И… — они замолчали, делая вид, что задумались. — И «Снимающий стресс отвар». Немножко. Калеб замер, осознавая масштаб этого «немножко». Это был не просто напиток. Это был тщательно выверенный, многослойный ритуал исцеления, созданный специально для него. «Устранение проклятий» -чтобы развеять самую суть, корень боли, будто она и впрямь была злыми чарами. «Пытливый ум» — чтобы прояснить затуманенное сознание. А отвар… чтобы наконец-то, наконец-то, блять, расслабиться. — Ты… — Кэл попытался найти слова, но нашёл только благодарный, почти что рыдающий, выдох. — Ты сварил… целый коктейль. Просто от головной боли. — Я сварил то, что действительно бы помогло, — поправили волшебник, и в их голосе звучала безоговорочная, тихая правда. — Обычное «Изобилие» тут — как твой ибупрофен — только заглушает симптомы. А я хотел выжечь причину. И вернуть тебе ясность. Моргин снова прикоснулись к его лбу, и на этот раз Калеб почувствовал не просто прохладу, а лёгкость. Тяжёлая свинцовая повязка боли растворялась, уступая место долгожданной тишине. — Больше не болит? — спросили они шёпотом. — Нет, — Калеб прошептал и потянулся к ним, чтобы прижаться к их плечу. — Спасибо. Мой гениальный, безумный алхимик. В ответ они только рассмеялись и крепче обняли его. И их смех стал самым лучшим завершающим ингредиентом в зелье.