Засосы

— Так что будем смотреть? — спрашивает Куроо, подкрадываясь со спины и устраивая подбородок на плече Тсукишимы. — Есть пожелания? — тот плавно ведёт плечом, не пресекая эту попытку вторгнуться в его личное пространство, но уведомляя о своём недовольстве.       Куроо фыркает и послушно отодвигается. Да, его парень жуткий формалист и не выносит открытых проявлений чувств на публике, Куроо уважает его позицию, но держать себя в руках порой так непросто! — Никаких. Выбирай на свой вкус, — он улыбается шкодно. — С тобой мне всё равно, какой фильм смотреть.       Тсукишима тем временем продолжает медитировать перед автоматом по продаже билетов задумчиво хмуря брови. Куроо решает сменить тему: — Ладно, другой вопрос: какой попкорн ты любишь? Солёный или сладкий? — Никакой. — Тсукки, ты меня убиваешь! А шоколадную соломку? — Клубничную, — признаётся Тсукишима. — Отлично. Тогда схожу за соломкой, пока ты выбираешь.       Они встречаются с национальных. Ну, как встречаются? Ведь Куроо живёт в Токио, Тсукишма — в Мияги, а между ними — три с лишним сотни километров. Сразу после окончания чемпионата у Куроо началась напряжённая подготовка к выпускным экзаменам и поступлению в университет, у Тсукишимы тоже хватало забот с учёбой и волейбольным клубом, так что на долгие месяцы личные встречи им заменяли видеозвонки и переписка.       Увидеться лицом к лицу удалось только летом во время очередного тренировочного лагеря. Куроо, теперь уже больше не школьник, был готов на коленях умолять своего прежнего тренера, лишь бы тот позволил ему присоединиться к теперь уже бывшей команде, но хватило и обычной просьбы. За ту лагерную неделю они с Тсукки выучили все укромные углы в, казалось бы, давно знакомой школе.       Поддерживать отношения на расстоянии нелегко: количество месяцев, что они прожили порознь, всё ещё превышает количество дней, проведённых вместе. Потому-то Куроо и приехал сейчас в Мияги, кое-как выкроив время между учёбой в универе и подработкой.       Визит двухдневный, с субботы по воскресение, с ночёвкой, что неизбежно означает встречу со всей семьёй Тсукишима. Кей из-за этого уже две недели на нервах и так старается этого не показывать, что дёргается ещё сильнее. Куроо и сам старается быть паинькой, а потому для "знакомства с родителями" выбрал самый приличный свой костюм — старую школьную форму "Некомы". Наряд кажется непривычным: с начала учёбы в универе он отвык и от рубашки с галстуком, и от классических брюк, предпочитая им джинсы. Впрочем, заинтересованный взгляд, которым его одарил Тсукки при встрече, компенсирует любое неудобство.       В мультиплексе людно и шумно, оно и понятно — суббота. Путь к автомату со сладостями преграждает стайка галдящих детей. Куроо предпочёл бы, чтобы это свидание состоялось в каком-нибудь другом месте: более тихом и менее людном, но Тсукки предложл кино, и Куроо не смог отказать.       Возвращаясь с двумя коробками соломки, Куроо довольно отмечает, что Тсукки, похоже, разобрался с билетами и теперь ждёт его. — Куда теперь? — Туда, — Тсукки берёт его за руку, словно боится потерять в толпе — хотя вряд ли такое возможно, с их ростом не потеряешься, — и тянет за собой. Ощущая прохладу чужой ладони в своей, Куроо думает, что рад и толпе, и толкотне, если это повод держать Тсукишиму за руку.       Зал, куда его приводят, совсем крошечный, и кроме них двоих там всего несколько зрителей. Пока Куроо удивлённо озирается, Тсукки тянет его за рукав к последнему ряду.       Куроо ужасно хочется схохмить о "местах для поцелуев", но ещё сильнее он боится смутить или спугнуть этим Тсукки. Вдруг тот сердито цокнет, отодвинется и вообще не позволит прикоснуться к себе за весь сеанс? Куроо не намерен рисковать своей удачей, поэтому — никаких подколов. Вместо этого он распечатывает упаковку и, достав одну соломку, протягивает Тсукки, спрашивает непринуждённо: — Так что это за фильм?       Тсукишима откусывает соломки, не прикасаясь к ней руками, и невозмутимо жуёт, и только прожевавшись, произносит название, которое не говорит Куроо совершенно ни о чём. — Хм, не слышал о таком. Что это? Комедия? Триллер? — Артхаус.       Куроо понимающе кивает: ну да, наверное, стоило ждать от Тсукки чего-то подобного. Что ж, в конце концов, ему действительно нет дела до фильма. Зато есть дело до того, кто сидит в соседнем кресле, чинно сложив руки на коленях. — А ты, значит, любишь артхаус? — Куроо проводит по его губам надкушенной соломкой. — Не особенно. Куроо смешливо фыркает. И вроде повода для смеха нет, но счастье копилось внутри с самого утра, а теперь неудержимо рвётся наружу, выплёскиваясь через край. — Что же ты так долго медитировал над билетным автоматом? — спрашвает он, протягивает руку и осторожно гладит бледные прохладные пальцы. — Высчитывал заполненность зала. — От соломки остался последний кусочек, и Тсукки аккуратно забирает его из пальцев Куроо, мимолётно прикоснувшись к ним губами. Куроо сперва забывает, как дышать, и не сразу тихо отмирает.       Тсукишима достаёт из внутреннего кармана джинсовки футляр для очков и принимается прилежно и вдумчиво протирать линзы специальной тряпочкой. Лишённое очков, его лицо кажется более открытым и уязвимым. И нежным. Куроо редко видит его таким.       Лишь однажды — он тогда позвонил по видеосвязи воскресным утром, ужасно рано, — Тсукки ответил на звонк ещё в постели, заспанный, в пижамной растянутой футболке и без очков. Куроо тогда поспешил наделать скрин шотов, сохранил их в галерее, чтобы потом любоваться этой уютной утренней помятостью и трогательной складочкой от подушки на щеке. — Ты сказал, тебе не важно, какой фильм смотреть.       Тсукки по-прежнему не поворачивается к нему лицом — смущается? Потревоженная дужкой очков, золотистая прядка смешно топорщится у него над ухом, и Куроо чувствует, как его захлёстывает умиление. — Абсолютно, — он берёт непослушную прядку двумя пальцами, в который раз поражаясь, какие мягкие у Тсукки волосы, и заправляет её за ухо. Тсукки держит спину очень прямо, а лицо у него такое серьёзное, что неудержимо хочется подразнить его, растормошить. Куроо сверкает хулиганской ухмылкой, склоняется ближе к уху: — Если честно, — шепчет он, — я вообще не планировал смотреть на экран.       Тсукки оборачивается, их лица теперь близко-близко, так что Куроо чувствует на своих губах чужое дыхание; на бледных щеках проступает румянец, а золотстая радужка глаз кажется почти исчезнувшей за расширившимся зрачками. Он складывает очки в футляр и со щелчком его захлопывает. — Я тоже.       Свет в зале гаснет, и Куроо накрывает. Осознанием, что всё, что происходит сейчас, не случайно, что Тсукки нарочно привёл его в этот почти пустой зал на неинтересный ему фильм лишь для того, чтобы побыть с ним рядом.       Они тянутся навстречу друг другу одновременно. Потому что наконец-то можно свободно касаться, прижаться, напиться чужого дыхания. Губы у Тсукишимы мягкие и податливые, Куроо прижимается к ним ртом, чуть сжимая нижнюю губу, оглаживая её языком, чувствуя ответное движение. Тсукки приоткрывает губы ему навстречу, и Куроо скользит языком внутрь, дурея от чувства обладания, оглаживая кромку зубов и чужой язык, двигающийся навстречу.       В какой-то момент воздуха перестаёт хватать, они размыкают губы, но не отстраняются, а так и остаются сидеть, соприкасаясь лбами. Открыв глаза, Куроо наблюдает, как на светлой коже Тсукишимы, словно на белом экране, мелькают рождённые фильмом отсветы. Его веки опущенны, ресницы трепещут, а приоткрытые губы ловят воздух с той же жадностью, что недавно поцелуи.       Куроо проводит по его лицу подушечками пальцев, почти невесомо, повторяя контур светлых бровей, очерчивая нос и скулы. Всё так же не открывая глаз, Тсукки жмётся щекой к его руке, ластится, и в этом жесте столько доверия, что у Куроо ком встаёт в горле. Он обхватывает лицо Тсукки ладонями и целует, куда придётся: в щёки, лоб, переносицу, закрытые веки, кончик носа, подбородок...       Куроо чувствует пальцы Тсукки у себя в волосах, они гладят заылок, играют с прядями, в какой-то момент Тсукки сгребает жёсткие вихры в горсть и ощутимо тянет — Куроо урчит от удовольствия ему в губы.       Хочется то ли притянуть Тсукишиму к себе на колени, то ли забраться на него самому, но в этих дурацких креслах особо не развернуться. Запустив руки под джинсовку Куроо ощупывает, оглаживает бока и спину, вспоминая, изучая заново, сравнивая. Он мысленно отмечает, что Тсукки уже не такой худышка, как раньше: рёбра уже не торчат, немного набрал вес, оброс мускулами.       Куроо прихватывает губами мочку уха, переходит на шею, оглаживает язком. Шея Тсукишимы — настоящее произведение искусства, сколько раз Куроо любовался ею в окошечке скайпа, тоскуя, что нельзя прикоснуться... Он начинает спускаться к ключицам, оставляя на белой коже цепочку влажных поцелуев. Вдруг Тсукишима резко отклоняется назад, Куроо тянется следом, но поверх его губ ложится чужая ладонь, прижимается твёрдо. Тсукишима склоняется так близко, что его губы касаются уха Куроо, и произносит тихо, но очень чётко: — Только никаких засосов!       Куроо согласно мычит ему в руку и в качестве извинения целует ладонь, а когда та исчезает, снова тянется к губам...

***

      Когда загорается свет, оба вздрагивают. Куроо в растерянности: неужели фильм уже закончился? Тсукишима забавно прижмуривает глаза от яркого света. Они покидают зал последними, выходят в узкий коридорчик, ещё какой-нибудь десяток шагов, и они вольются в пёструю толпу субботних отдыхающих. Но возвращаться к людям совсем не хочется.       Вдруг внимание Куроо привлекает светящийся знак в конце коридора — эвакуационный выход. Не говоря ни слова он берёт Тсукишиму за руку и тянет за собой. Дверь легко поддаётся — да здравствует противопожарная безопасность! — и они оказываются на лестничной площадке. Здесь пусто, дверь за спиной тихо захлопывается, отрезая шум и назойливую музыку торгового центра. Они всё ещё держатся за руки. — Иди сюда, — говорит Куроо и, вопреки своим словам сам делает шаг вперёд.       Целоваться стоя ощущается совсем иначе, чем сидя в соседних креслах. Всё из-за разницы в росте. Потому что Тсукки с последней встречи успел ещё вытянуться и окончательно его перерасти. И пусть он выше Куроо всего на пять сантиметров, но когда они стоят так близко прижавшись друг к другу, разница становится ощутима. Теперь чтобы дотянуться до желанных губ Куроо пришлось бы привстать на цыпочки. Вместо этого он запускает руку в золотисто-пшеничную шевелюру, наклоняя Тсукки к себе, и сам запрокидывает голову ему навстречу. Вторая рука сама собой поднимается приобнимая за талию.       Они целуются долго и самозабвенно, пока дыхание не сбивается и не начинает стучать в висках. Тогда отрываются друг от друга, но не размыкают обьятий. Куроо, уткнувшись лбом Тсукишиме в скулу, слушает, как тот загнанно дышит, чувствует, как ритмично поднимается и опадает грудная клетка, прижатая к его собственной.       Он утыкается подбородком в родное плечо. Совсем рядом из ворота джинсовки виднеется восхитительная шея, и Куроо не в силах сдержаться ведёт по ней носом вверх до мочки. Потом повторяет этот же путь языком, дурея от вкуса и запаха кожи.       Тсукишима вдруг отстраняется на шаг, спрашивает: — Мне обязательно объяснять очевидное? — М? — Единственное, что очевидно Куроо в эту минуту — это что вожделенная шея пропала из зоны доступа. — Куроо, я живу с родителями, — Тсукишима говорит медленно и внятно, словно объясняя неразумному ребёнку, зачем надо мыть руки. — И мне совсем не улыбается за совместным завтраком или ужином объяснять... — он резко обрывает фразу, проводит рукой по шее, и взгляд у него такой, что Куроо тут же становится стыдно. Ну, не сволочь же он, в самом деле, подставлять Тсукки под неудобные вопросы! — Прости, — покаянно выдыхает он. — Больше не повторится.       Он переминается с ноги на ногу, внутренне смирившись с тем, что на этом их свидание окончено, но Тсукишима делает шаг навстречу, и обнять его в ответ — так же естественно, как дышать. — Это только пока я живу с родителями, — повторяет он. Куроо гладит его по спине под джинсовкой и думает, что всё у них будет хорошо. — Через два года поступишь в Токио, — от мысли обо всём том, что стоит за этой короткой фразой, губы сами разъезжаются в широкой довольной улыбке. — Если поступлю, — во взгляде Тсукки вспыхивает вдруг нерешительность, Куроо чувствует, как напрягаются его плечи. — Конечно, поступишь, — успокаивает он и, чтобы свести тревогу на нет, решает подзадорить. — И вот тогда-а... — шутливо тянет он и ведёт подушечкой указательного пальца там, где совсем недавно прошёлся его язык.       По-видимому, разгадав его манёвр, Тсукишима цокает, но не раздражённо, а насмешливо. — Даже не мечтай! — Но мечты — это всё, что греет меня холодными ночами! — Терпеть не могу водолазки и свитера с высоким воротом.       И Куроо думает, как же ему повезло. Ведь благодаря этой нелюбви его любимого к свитерам, никакой дурацкий воротник не прячет эту ослепительно прекрасную шею от его глаз. Он снова прикипает взглядом к этим безупречным линиям и светлой коже. Тсукки сказал: "Никаких засосов", но что если...       Неожиданная мысль заставляет его предвкушающе облизнуться. — А если не на шее, а... под одеждой?       Тсукишима вскидывает подбородок и в первый миг Куроо кажется, сейчас он его пошлёт, но вместо этого Тсукки сглатывает, спрашивает тихо: — Где?       Не разрывая зрительного контакта Куроо ведёт пальцем от ключицы вниз по груди и останавливается напротив гулко стучащего сердца: — Здесь? Тсукки не отвечает, лишь смотрит, склонив голову набок и закусив губу. И от этого взгляда Куроо плавится, как шоколадка на солнце. — Или... — вкрадчиво улыбаясь, он убирает руку с груди Тсукишимы и ведёт теперь по бедру, останавливаясь вблизи от тазовой косточки. — Здесь? — Не знал, что у тебя кинк на засосы. — У меня на тебя кинк, Тсукки! — признаётся Куроо совершенно искренне. — Мне тебя всегда мало.       Тсукишима вновь набрасывается на его губы, целуя жадно, а потом поворачивает Куроо вокруг своей оси, так что он впечатывается спиной в стену. Тсукки отстраняется, и Куроо тянется следом, но тут в грудь ему упирается ладонь, а длинная вытянутая рука не даёт приблизиться, обозначая дистанцию.       Куроо растерянно хмурится: он в чём-то налажал? Но Тсукки не выглядит расстроенным, напротив, в его взгляде горит нечто новое. Его рука перемещается с груди Куроо на некомовский галстук, не развязывая полностью, но ослабляя узел так, что вскоре он уже болтается где-то на уровне солнечного сплетения.       После этого Тсукишима принимается за пуговицы рубашки. В его движениях нет ни лихорадочности, ни спешки, только выверенная терпеливость. Куроо откидывает голову, наблюдая за процессом, будто со стороны. — Помочь? — хрипло спрашивает он на второй пуговице.       Тсукки качает головой. И где тот милый нескладный подросток, что запал Куроо в душу во время летнего лагеря год назад? У этого нового Тсукишимы властный взгляд, пробирающий до мурашек, до поджатых пальцев на ногах.       Он останавливается на третьей пуговице. Потом распахивает ворот рубашки, обнажая левое плечо Куроо, тянет: — Ну, раз ты так неравнодушен к засосам... — и прижимается к оголённой коже губами.       Куроо блаженно жмурится, запускает руку в золотистую шевелюру, гладит затылок, перебирает пальцами прядки. Чувствует горячее дыхание и влажный язык на своей ключице — и Куроо ведёт. Тсукишима втягивает в себя, а затем сильно прикусывает кожу, и эта боль создаёт странный контраст с ощущением мягких волос под пальцами.       Наконец, Тсукки поднимает голову. Взгляд у него шальной и слегка поплывший. Куроо ощупывает место засоса сквозь рубашку, ощущая там приятную тянущую боль. Кажется, это самый ценный сувенир, который он увезёт из Мияги.