Никола

Колька осторожно откинул люк над головой, замер, испугавшись раздавшегося хлопка, прислушался к размеренному пению, доносившемуся теперь то ли сверху, то ли снизу — пойди догадайся, откуда слышно лучше, из-за каменных стен или с улицы! — и наконец решился, выбрался наружу. Закрылась крышка люка плавно, бесшумно, придерживаемая чуть трясущимися от волнения руками, и Колька облегченно выдохнул. На колокольне ему нравилось — ветер приятно треплет волосы, лесок за деревней не кажется дремучим и опасным, да и сама деревня отсюда видится куда чище и приятнее, чем вблизи. Даже гуси Бельмовой, и те с такого расстояния не пугают — давайте, летите, пытайтесь теперь ущипнуть! И дождь не страшен — крыша надежно закрывает. Даже зимой, когда все кругом бело, здесь снега нет. И колокола, особенно большой колокол. Кто-то же ведь сумел сделать такую громадину, а потом еще и затащил ее на такую высоту! Звонить в колокола Кольке было нельзя, конечно же, только на Пасху, вместе с другими ребятами, но любить их ему никто запретить не мог, и Колька любил, всей душой. Настолько, что даже объявил однажды семье, что в пономари пойдет, а потом звонарем в церкви станет. Отец ему тогда быстро втолковал, что никаких церковников у них в семье не будет, и втолковывал еще какое-то время, пока мамка не вмешалась и не отобрала ремень, но желания Колька так и не потерял. Теперь, когда стены не окружали, Колька отчетливо слышал — пение идет с улицы. Наверное, дверь опять не закрыли, или окно приоткрыли где-то, чтобы церковный дух чуть разбавить — и так там и свечи горят, и людей целая толчея, и еще что-то, с очень тяжелым, липким запахом, такое вообще только в церкви и бывает, нигде больше. Хотя, странно это все вообще-то. Пока там с ними со всеми стоишь — аж жутко, сколько всего. Пение отчаянное, молитвы, хмурые мужики с шапками в грязных ручищах, голос отца Тихона — все такое громкое и ненастоящее, будто и нет этого всего на самом деле. А тут — все тоже самое ведь, разве что не видно никого, а звуки не пугают, даже наоборот! И пение кажется мелодичным, приятным… Гошка когда только родился, мамка ему все колыбельные пела, а Колька подслушивал тихонько, до последнего не засыпая и не шевелясь, чтобы не выдать себя, и казалось, что это самое красивое, что только можно услышать. Сейчас же Колька сомневался — это пение казалось даже более чарующим, чем мамино. Успокоенный звуками службы и видами родной деревни, Колька чуть не оплошал, чуть не упустил момент, когда на улице вдруг стало тихо, а из церковных дверей посыпали на улицу первые односельчане. К счастью, вверх никто из них не смотрел, и не заметил, как белесая макушка быстро ныряет за стенку колокольни. И отца среди них не было, кажется. Колька затаил дыхание и беззвучно, одними губами, шепнул: — Вы уж не выдавайте… Колокола согласным молчанием пообещали стараться. Вообще-то, Кольке стоило бы спуститься, он это знал. Отец сейчас приведет всех домой, выдвинет лавку, достанет ремень и «займется делом». И побег не спасет — вечером Колька вернется и получит даже суровее, чем получил бы сейчас, может, даже розгами, раз на дворе лето… Зато на горохе не стоять, пока братьев порют, и чужие крики не слушать. А боль… Да чего там, она каждую субботу приходит ведь, никуда от нее не денешься. Обидно, конечно, но чего уж? Всех детей порют, отец хоть мамку не трогает — ее грехи по ним с братьями распределяет, приговаривая: «Были б матери опорой, и она бы не плошала». Иногда, когда доставалось особенно сильно, а отец все не отпускал, чтобы можно было потихоньку зализывать раны где-нибудь на сеновале или за поворотом реки, где и не видит никто, Колька сквозь слезы представлял, как уедет в город и больше не будет получать по субботам. Может, даже своей семьей там обзаведется, и они от него получать не будут тоже — уж он постарается. Тишина деревни вдруг сменилась тихими, чуть отдаленными визгами — это Евпатьевы из церкви домой вернулись, их отец всегда на улице сечет, чтоб стыда побольше было. А может и Русаковы, у них тоже лавка у забора. Колькин отец никогда на улицу их пороть не выводил, только в доме, за закрытыми дверьми — зато на совесть, никакой стыд не нужен был, остального хватало. Колька дождался, чтобы голосов у церкви совсем не стало, досчитал про себя до десяти, затем еще раз, хотел и в третий, да задумался, сбился на четырех, а сызнова начинать поленился — так выглянул. И не прогадал — никого у церковной двери и не было. За спиной тихо скрипнул люк, и Колька с перепугу чуть не перевалился за стенку — в последний момент ухватился за край покрепче и устоял на ногах. Сомнений не было — отец обнаружил пропажу раньше, вот и нашел его, и сейчас потащит к остальным… Ох и худо теперь будет! Распишет Кольку под самую настоящую хохлому, до следующей недели точно не сойдет. Еще и месяц на исходе, даже если мамка убедит отца, что «по первое число» отлупил, в следующую субботу все равно на лавку ложиться! Колька обернулся и чуть не свалился во второй раз. За спиной стоял отец, но не его. Вернее, и его тоже, но не совсем. — Снова прячешься? — с доброй улыбкой спросил отец Тихон. Колька потупился, дернул плечами, будто рубаху поправлял, а потом ответил чуть слышно: — Сижу просто, смотрю. — Отец-то знает, где ты? Колька повел подбородком, и отец Тихон кивнул: — Значит, прячешься. — Не прячусь я! — обиделся Колька. — Пережидаю. — А то ты не знаешь, Никола, что порка субботняя неотвратима, — неодобряюще покачал головой отец Тихон. — По всей деревне сейчас вас, детей, секут, чтобы потом из вас толк вышел. — Меня Колькой зовут все, — угрюмо сказал Колька. — Это ты в деревне Колька, Никола, — улыбнулся отец Тихон. — Ты что хотел-то, все посмотрел уже? Колька снова дернул плечами. — Ну, значит все. Пойдем-ка вниз. — Зачем? — Как зачем, Николка? Посеку тебя, раз уж от отца ты сбежал, чаем потом напою, если захочешь, да домой отведу, чтоб не носился где не надо да забот родителям не прибавлял. Колька обиженно выпятил нижнюю губу и буркнул: — Я лучше сразу домой. — Нет уж, Николка, раз остался под сенью церкви, так уж оставайся, пока все не сделаешь. Пойдем. Отец Тихон шагнул к нему, положил руку на плечо и подтолкнул в сторону люка. Колька горько вздохнул и поплелся по узенькой лестнице вниз, держась за каменные стены и думая — не рвануть ли со всех ног. — Ты не переживай, Николка, я тебя милосердно посеку, — сказал за спиной отец Тихон. — От меня же ты не сбегал. И отцу твоему скажу, что ты уже получил свое, чтобы честно было. Колька низко-низко опустил голову и понуро засопел, убеждая себя не дурить. Если отец узнает, что он сначала от него в церковь сбежал, а потом от отца Тихона — еще куда, всю шкуру спустит, одной задницей не отделаться! Отец Тихон тем временем дошел с Колькой до самого низу, кивнул на одну из стоящих у стены для старух лавок, и сказал: — Подсоби, тебе же на ней лежать. И не хмурься так, все это для твоего блага. Колька закусил губу, чтобы не ляпнуть, что не хочет себе такого блага, подхватил дальний край лавки и потащил ее на улицу. Отец Тихон не обманул — сек он милосердно. Не было в этой порке ни ремня, ни розог — только крапива, обильно зеленящаяся под стенами церкви. К крапиве Колька был вполне привычный — кто вообще в деревне крапивы испугается? Она же и так везде, девки и бабы с ней даже голову моют! Да и в полях и огородах без нее никуда. Не пороли его ею, правда, ни разу, но чего ж теперь? Часто, по заду и целым пучком, конечно, больнее выходило, чем рукой иль ногой в нее влезть случайно, но не настолько, чтобы уж сильно страдать. Колька на всякий случай прикусил кулак, уткнул подбородок в лавку, сжался, прикрывая от жалящих стеблей то, чего им касаться не надо было — да так и терпел молча. Даже когда отец Тихон его в конце водой окатил — не вскрикнул, хоть и задохнулся от холода и неожиданности слегка. Поднялся, когда отец Тихон велел, растер быстро зудящую кожу, понял, что толку от этого мало, и поспешно прикрылся штанами, боясь, как бы его не застал в таком виде никто. — Ну что, усвоилась наука? — не без улыбки спросил отец Тихон. — Сами же секли, — вздохнул Колька. — Можно мне сразу домой, без чая? Не хочется сейчас горячего. — И без чаю печет, — понимающе кивнул отец Тихон. — Ну, пойдем, раз так, Николка, провожу. Идти по деревне было неуютно — тут и там за заборами были слышны крики и плач, кое-где спиной к улице стояли пристыженные ребята, с которыми отцы уже разобрались, из некоторых дворов неслись женские визги. Обычно Колька, сбегая, возвращался уже затемно, когда всего этого на улице уже не было, а если не сбегал — все равно не видел, потому как сам участвовал. Сейчас же казалось, что хуже картины и быть не может — лучше уж на горохе в стену смотреть. Отец с братьями уже тоже покончил — лавка с ремнем еще стояли посреди горницы, но старшие Иван с Алёшей да младший Гошка уже всхлипывали по углам, заложив руки за голову, а отец мирно покуривал на крыльце. Он чуть вздернул брови, увидев, что Колька возвращается так рано, выслушал от отца Тихона, что сын его уже наказан, поблагодарил за содействие и выставил церковника восвояси. Колька хранил молчание, чувствуя неладное. — Чем он тебя? — спросил отец. — Крапивой, — признался Колька, чуть елозя задом, ощущавшемся будто комарами излюбленный. — Показывай, — велел отец. Колька понуро развернулся, приспустил штаны, демонстрируя отцу последствия церковного воспитания, и замер, не смея спрашивать. Отец не заставил его ждать, решил: — Без розог обойдемся, коли так. Но еще раз узнаю, что в церкви от меня прячешься — пеняй на себя. Ложись иди. Колька — как был, в спущенных штанах и понурый, — поплелся в дом, старательно не глядя на расписных братьев и четвертую, ждущую его кучку гороха в углу, улегся на лавку, вытягиваясь, чтобы не свисать, и задирая рубаху, и подумал, что отцовская порка может даже помочь — вдруг она снимет зуд от крапивы? Стоило отцу начать, зуд унялся, но Колька этому рад не был.