«Карминовый»

      Красный.       Этот яркий цвет разлился по белоснежной скатерти.       Несколько приглушенных криков раздалось в соседней комнате.       А может, кричали рядом.       Просто я так воспринимала это.       Окружающий нас мир действительно наполнен великим множеством красок и их различными оттенками. От светло-персикового до сиены, от темно-синего до охры — все они царствуют кругом, сливаются друг с другом, устраивают целую бурю, стоит только легкому порыву летнего ветерка скользнуть в едва приоткрытое окно. Качнется тонкая ткань занавесок, зашуршит скромный букет полевых цветов, и возникнет перед вами поразительная картина. Будут на картине этой плясать неловко мазки фиалкового с коралловым, присоединится к ним кавалер ванильный с другом своим сиреневым, тихо посмеиваясь, встанут между ними хаки и бирюзовый. До чего же то прелестное будет зрелище. Впрочем, многие ли его заприметят? Сомневаюсь. Сама я до какого-то момента это просто не брала во внимание вовсе. Право слово, кому какое дело до подобного рода “мелочей”, когда имеются дела более важные? Например, званый ужин у какого-нибудь графа или герцога будет куда как важнее, нежели поход в ту же картинную галерею. Но это ни в коем случае не осуждение. Каждый волен проводить свой досуг так, как того пожелает. К тому же, краски всюду, а не только в произведениях искусства, как могли вы подумать после вышесказанных мной слов. Нет-нет, это не так.       — Ах, прошу прощения, но я не мог оставить его в живых, — знакомый голос раздался где-то за спиной, отчего сразу же целый табун мурашек прошелся по всему телу; мышцы напряглись, приказывая бежать куда только получится; в ушах зазвенело.       Боже, неужели конец все-таки будет?       Да еще и такой?       К чему тогда были все те попытки сбежать?       Солнечный зайчик, прошмыгнувший в щель между занавесок, дернулся, встрепенулся и замер на россыпи фруктов и ягод, что ютились на серебряном блюде. Целая палитра оттенков зеленого и розового возникла в тот момент перед моими глазами. Крупные грозди спелого винограда спадали с выставленных забавной башенкой яблок и абрикосов, куда-то к стакану с водой откатился все еще зеленоватый жесткий персик. Солнечный зайчик вновь ожил и перебежал на испещренный мелкими узорами край тарелки. Что за узоры? Они показались мне неожиданным открытием.       Поразительное убранство.       Странно, что раньше я его не замечала.       Мир в самом деле полон сюрпризов.       — Мисс, позвольте-ка, — не менее знакомая ладонь опустилась мне на плечо, — теперь задать Вам всего-то парочку вопросов. Не возражаете? — бархатный голос коснулся моего слуха, кажется, отбирая всякую возможность к отступлению. В какой уже раз с момента нашего знакомства он так ловко заключал меня в эти чертовы оковы?       — Я слушаю.       — Моя часть сделки успешно была выполнена еще месяц назад. Готовы ли Вы сейчас исполнить свою? Да и почему Вы так с этим тяните к тому же? — хватка на плече стала металлической.       Солнечный зайчик растворился где-то среди красиво сложенных салфеток. Печально. Очень и очень печально. Мне безумно хотелось еще хотя бы несколько минут за ним понаблюдать.       — Дурного же ты обо мне мнения. Дела. У меня были неотложные дела, которые нужно было разрешить как можно скорее.       Солгать ради продления свободы хотя бы на одно мгновение?       Почему бы и нет?       — Ну, Вы же с ними уже управились?       — Да, ты и сам прекрасно знаешь, что удача мне всегда сопутствует.       — Вот оно что. Тогда, думаю, не откажете же Вы верному слуге в разделении с ним, хм, трапезы? Уповаю на Вашу доброту душевную. И он сразу опустился за стол напротив. Он никогда не медлил. Год назад, именно благодаря его расторопной реакции, удалось мне избежать столь печального исхода, который заключался в абсолютной потере всего денежного состояния, что у меня имелось. Да, идеально подходящий на роль честного слуги мужчина. По крайней мере, так я думала некоторое время тому назад. Теперь же было как-то отчасти боязно хотя бы мысль допускать о том, чтобы говорить с ним в надменной манере. О том, чтобы “поставить его на колени” же и речи вовсе идти не могло. Он изменился. Ярко-рыжие, вьющиеся слегка от недавнего дождя, локоны спадали ему на излишне бледное лицо. Удивительно, но, даже находясь продолжительное время в долгих боях на самом солнцепеке, удавалось ему сохранить эту поразительную аристократичность с нотками изящества. Два чистых темных сапфира пытливо смотрели на меня из-под тени длинных пушистых ресниц, так явно контрастирующих с тонкими чертами лица в целом. Похож на дорогую восковую куклу. До чего же красив и статен. Господи, он заставлял меня забывать о грозившей расплате. Но вот манеры…       — Хорошо, но меня смущает это, — взглядом я постаралась указать ему на бездыханное тело несчастного слуги. Бедолага. Несмотря на выяснившийся факт его предательства, он был одним из самых верных моих приближенных. Да и был он живым человеком, так что я бы точно солгала, если бы сказала, что острие жалости не укололо меня при взгляде на лежащего под столом.       — Прикажите, чтобы его убрали. Тоже мне проблема, — игнорируя всякие нормы поведения за столом, гость мой протянул руку к башенке из яблок, взял сверху пару виноградин и, играя подкинув их в воздух на мгновение, вскоре с ними расправился.       Полное отсутствие манер.       Просто полное.       И какая наглость.       — Ха-а-а, давай пока что поговорим в другой комнате. У меня нет ни малейшего желания лицезреть рядом с едой труп.       Была ли я слишком резка?       Возможно.       Однако он это стерпит.       Гостиная, погруженная в мягкий полумрак, создаваемый плотными шторами, встретила нас с ним потрясающим безмолвием и теплом. Еле уловимый аромат фиалок в фарфоровой вазочке тонкими струями тянулся от громоздкого комода по всему помещению, смешиваясь постепенно с чуть более ярким и терпким запахом недавно догоревших в камине дров.       — Итак, моя часть сделки. Да, точно. Признаю, что свою ты выполнил выше всех имевшихся ожиданий. Мой бизнес буквально расцвел за кратчайшие сроки, — слова искренней благодарности сами сорвались с языка, чем вызвали у него снисходительный смешок.       — Не стоит благодарности. Просто дай мне желаемое, — наконец просмеявшись, собеседник мой сделал один шаг вперед, быстро сокращая расстояние между нами. Перешел на “ты”. Опасно. Это слово замигало в сознании ярко-красным. Один из самых красивых, но при этом пугающих цветов.       — Да, я помню. Кажется, с тебя была всяческая помощь мне в развитии бизнеса, а с меня исполнение одного из твоих желаний? — пристально следя за каждым его движением взглядом, я, однако, с места не двигалась. Он бы это заметил. Заметил бы и счел за маленькую победу.       — Верно. Прекрасная память, Люми, — с расстановкой произнося каждое слово, он в итоге остановился всего лишь в десятке сантиметров от меня. Хуже всего было то, что мое собственное имя — призналась я сама себе позже — звучало как-то особенно красиво и тонко из его уст. Звучало даже чарующе, отчего исчезала возможность этому воспротивиться, обвинить в вольностях.       — Благодарю, Чайльд, — себе, впрочем, также могла это позволить. Кажется, не желая продолжать распинаться, он выудил из внутреннего кармана пиджака скромное колье. Тонкая серебряная цепь и обрамленный узором листвы красный, карминовый, камень блеснули в слабом свете, которому все же удавалось пробиться сквозь преграду штор.       — И?       — Позволь, — руки его легли мне на шею сзади, — примерить это. Думаю, тебе подойдет.       Спорить с ним было бесполезно.       Слишком большая перемена случилась в этом человеке.       Еще не так уж давно то был передо мной какой-то неловкий юнец, с трудом удерживающий в обеих руках оружие, сейчас же на его место встал более статный, более высокий, более умелый и более разумный в делах бытовых даже человек — мужчина.       — Да, подходит.       Пожалуй, именно это мгновение было наполнено самым большим количеством красок и оттенков. Темно-коричневый пол смешался с бежевыми стенами и с мебелью цвета горячего шоколада; добавились к ним вариации зеленого и фиолетового — цветов на комоде; ворвались с порывом ветра потоки синего и голубого, охры. Самым же ярким был карминовый. Он будто бы ошейником закрепился у меня на шее, приказал повиноваться всем последующим просьбам и приказам.       Сложно ли себе признаваться в том, что старательно пытался ты когда-то отрицать?       Да, это ужасно сложно.       Но до чего же и приятно одновременно с этим.       Человек напротив меня привлекал.

***

      Приглушенный свет настольного светильника вырывал из крепких объятий ночного мрака двух человек. Они расположились подле стены, в гостиной, рядом с книжными стеллажами. Мужчина, скинув с себя наконец пиджак и слегка ослабив душащий его весь день галстук — который по правде заменяла атласная лента — опустился на колени перед девушкой. Ладони его изучающе скользили от бедер до изящной талии той, чем заставляли обладательницу столь чудесных форм — как отмечал про себя сам мужчина перед ней — мелко подрагивать, прикрывать лицо руками в безуспешных попытках скрыть все нарастающее смущение. Румянец так и горел на ее щеках, пряди золотистых волос спадали на лоб.       — Люми, — поднимаясь с колен, тот отнял руки девушки от ее лица, — я хочу видеть твои эмоции. Не нужно меня лишать этого удовольствия, пожалуйста.       И та сдалась. Кажется, у нее совсем не было сил на то, чтобы спорить с ним. Точнее, ей казалось самым настоящим преступлением начинать спор с таким прекрасным очаровывающим человеком да еще и в такой обстановке.       — Какая понят…красивая, — спешно исправляя ранее возникнувшую фразу, он наклонился, коснулся своими губами губ той. Масштабный вихрь чувств так и закружил остатки его трезвого разума ровно в тот момент, когда их языки соприкоснулись. Девушка сразу же что-то промычала, не имея возможности говорить, распахнула на долю секунды глаза, затем покрепче зажмурилась. Волна жара внезапно пронзила ее тело насквозь, стоило только мужчине во время поцелуя коснуться кончиками пальцев внутренней стороны бедра под тканью ночного платья.       Слишком жарко.       Слишком неожиданно.       — Любовь моя, — через несколько секунд отстранившись, вдруг обнял девушку посильнее, прижался к ней.       — Чайльд? — будто бы пытаясь прочесть хоть что-нибудь в бездонных сапфирах, девушка робко улыбнулась, при этом пытаясь выровнять дыхание, ухватить как можно больше драгоценного кислорода.       Голова ее так и кружилась, перед глазами темнело и неслось все куда-то, ноги ее стремительно слабели, а всякий здравый смысл торопился уступить место желанию.       Но и мужчина не спешил.       Создавалось впечатление, что ему больше нравилось томить ту тягостным ожиданием.       У него это получалось.       Но до поры до времени.       Пронзительно скрипнула под весом двух тел кровать; вздохнул ветер за окном; ночная бабочка замерла где-то на абажуре; двое же всеми силами стремились поймать взор друг друга, что-то в нем различить и угадать мысли второго.       Девушка с разумной опаской вжалась в матрас. Мужчина же тыльной стороной ладони смахнул со лба ее несколько капелек пота. Глаза его поблескивали хорошо читаемым желанием сблизиться с той, что заставляла все внутри него в это самое мгновение переворачиваться, метаться в нерешительности.       Он боялся.       Боялся причинить боль.       Боялся окунуть ее в пелену страха неизведанного.       И снова краски. Вернее, теперь оттенки. Все больше оттенков красного.       Люми, — как ее называл мужчина в минуты особой близости — кажется, готова была в любое мгновение поддаться на любое действие, жест и слово. Каждое его движение находило в ней отклик, сложно различимыми нотками разливаясь от сердца в голову. А она и не понимала что же это такое.       Стоны ударялись о плотные стены помещения, рассыпаясь на многие тысячи частиц, падая куда-то на пол, становясь все более глухими. Юное женское тело дрожало, трепетало в крепкой хватке мужчины. Впрочем, тот также наконец сдался. Эмоция искреннего обожания замерла в чертах его лица. Он принадлежал своей любви.