Томми не знает

      Из места до дома Найджела можно добраться либо через Каслбрук, либо пересекая железнодорожную магистраль. По магистрали короче, но дорога ужасная.       Даррен обычно ходил по Каслбрук, когда все заканчивалось удачно. Но теперь был вынужден уйти с привычного маршрута: на Каслбрук есть камеры и много народу, а еще — переулков, где может стоять наряд полиции.       Даррен работал быстро. В четыре часа он дал подробный отчет, потом позвонил Найджелу, чтоб сказать, что помощь ему не нужна, и сразу же поехал на место. Там он застрял надолго, потому что выгружал все один.       Местом был гараж, в котором теперь остался товар на целое состояние. И машина, чтоб не вести след до дома Найджела.       За железной дорогой дороги иной не предусматривалось, а вот на заборы там не скупились: утыкали всю местность и даже больше. Тем не менее о выбранном пути Даррен не жалел.       Спустя полчаса его уже везли в паб. Но перед этим — к Джон-бою, который и был первопричиной того, что спустя полчаса его везли в паб, а сам Даррен от этого был не в восторге. Ему стало неудобно еще при встрече — зато Джон-бою удобно было неизменно всегда: он уже говорил о людях, которых Даррен не знал, но будто бы должен знать, подначивал чем-то, что случилось давно, рассказывал о том, что еще случится и то и дело хватал его за плечо.       И будто не замечал, что Даррен от всего этого не в восторге.       Но сам Даррен знал, что он замечал. И прекрасно все помнил.       Однако, вместо того чтобы отказаться, как было бы логично, он остался. Потому что Джон-бой платил по его счетам и за выпивку — всегда, и на этот раз тоже. Вместо того, чтобы бежать со всех ног на спонтанное свидание с Роузи, он остался.       Но в пабе в тот вечер было гораздо менее людно, чем он предполагал.       Когда он смотрел в окно, то видел только грязно-серую мазню, а когда смотрел перед собой — только свои руки, одна из которых сжимала пивную бутылку. Другая была свободной попеременно, когда её не тормошили — невзначай, будто так и надо. Даррен пытался избавиться от бесцеремонных вторжений: брал со стола пустую упаковку от чипсов и старательно мял, чтоб затем встать и отойти её выбросить, а потом, может, и вовсе не вернуться, или как минимум сесть куда подальше.       Джон-бой же бесцеремонно, между делом, разжимал его руку и отбирал обертку. Бросал в сторону, даже не перестав ни на мгновение разговаривать с Найджем. И снова невзначай пихал локоть Даррена, когда говорил что-то, что могло бы ему понравиться.       От этого Даррен тоже был не в восторге. Он продолжал сосредоточенно отсутствовать, не глядя на Джона, даже когда тот принялся нахваливать его сегодняшний заезд — надо же, со всем сам управился. Лучше, чем ты, Найджел.       На Найджела Даррену смотреть тоже не хотелось.       А потом он увидел, как у барной стойки нарисовался Томми, и радостно сбежал звать его за стол.       — Он что, снимает меня? — спросил Даррен с напряженной улыбкой, потому что стоял лицом к своим и знал, что на него смотрят.       Томми — он уже открывал новую бутылку — искоса обернулся и пожал плечами.       — А ты против?       Улыбка Даррена остекленела.       — Ты ещё спрашиваешь?       Томми снова пожал плечами. Неопределённо. И Даррен вздохнул.       — Конечно, против.       — Так скажи ему.       — Думаешь, я это переживу? — Скептически скривился Даррен.       — Ты? — невозмутимо уточнил Томми. — Возможно.       Даррен горячо мотнул головой, отрицая очевидное.       — Нет, он меня убил бы.       Томми очень весомо промолчал, и это оказалось лучшим способом сказать, что у него на уме.       Даррен вдумчиво кивнул.       — Я отпрошусь. Уйду, скажу, что мне пора.       — Ага, придумай хорошую отмазку. Тебя он никогда отпускать не хочет.       И Даррен на пару секунд задержал дыхание.       Потому что в этом невозможно признаться, и этого никто не должен знать. Хорошо, что Томми не видел, как обдолбанный — должно быть, сам не зная, чем — Джон-бой лез к нему, невменяемый и почему-то желанный до дрожи. Пусть сам Даррен и был трезвее, но всего на чуть-чуть, и при этом цеплялся за мысль о том, что Джон-бой никогда не улетал так сильно: сперва цеплялся, а потом заглушил её другой мыслью — о том, что все бывает в первый раз. И после этого запретил себе считать, будто хоть кто-то из них двоих знает меру. Нет, никто не понимал, что творит — даже если Даррен слишком быстро решил, что не будет мешать, и со стыда притворился, что он в полном отрубе, помнить об этом он не хотел.       А потом Даррен не ушел. Не сказал, что ему пора и не придумал хорошую отмазку — вернулся за стол и в первый раз за вечер посмотрел на Джона.       «И это моя жизнь», — успел он подумать прежде, чем снова уйти с привычного маршрута.       Дальше оставалось только ни о чем не жалеть.