В моей душе только увядшие цветы.

Однажды Чуя поклялся. Поклялся носить перчатки, чтобы больше никогда и никто в этой жизни не смог прикоснуться к его испещрённым шрамами тонким, длинным ладоням. Чтобы больше никто и никогда не видел его оголённых тонких запястей, чтобы никто не чувствовал холод его длинных пальцев и не удивлялся, почему у Накахары в такую жару такие холодные руки. Он поклялся, что к нему никто не притронется, даже если он будет умирать. Но Хигучи… …ей можно. *** — Чуя-сан, мне придётся снять перчатки. — предостерегла она, когда вытащила его из завалов после серии взрывов. — Мне нужно вас осмотреть. Чуя вздыхает и медленно отворачивается, не глядя девушке в глаза. Та в ответ также медленно, аккуратно стягивает с дрожащих рук Накахары тугие жёсткие перчатки и молча откладывает их на свой расстеленный рядом пиджак. Никак не комментируя ни порезы, ни шрамы, ни наколки в виде одного очень знакомого зелёного кулона, она обрабатывает ссадины, накладывает повязки, тихо разрезает свою же рубашку по краям, когда бинты заканчиваются. Абсолютно все процедуры она проделывает молча, не задавая вопросов и никак не вмешиваясь в его личную жизнь. За это он её честно и открыто уважает. Молча. *** — Уходи. Он не пугается, когда Дазай тихо подходит сзади и молчаливо наблюдает на ним, Чуей Накахарой, в пустой пыльной квартире, заваленной всяким хламом и, кажется, некоторыми оставленными когда-то совсем давно вещами самого Дазая. Свет горит лишь на кухне — сам Накахара сидит за барной стойкой и медленно потягивает третий бокал дорогого вина, в полном одиночестве, упиваясь им и наслаждаясь, словно бы и не существовало для него перестрелки, которая произошла всего несколько часов назад. Как Дазай попал в квартиру, Чуя не интересуется, и так знает. У всех исполнителей Портовой Мафии есть между собой связки ключей от домов друг друга, на тот случай, если нужно будет срочно спрятаться от погони или перевязать раны. В своё время и у Дазая с Чуей они были, ведь заходили они друг к другу, порой, даже когда не нужно было скрываться. Это было хорошее время. Счастливое время. Времена, в которые Чуя чувствовал себя нужным и знал, что он немножко выше, чем на втором месте хоть для кого-то. Когда славное время закончилось и Дазай покинул мафию, Чуя к чёртовой матери выбросил связку ключей от его квартиры с пирса и поклялся, что никогда больше не шагнёт за порог его дома. Дазай не выбросил. Более того, заходил, переодически, даже когда Чуи дома не было — присутствие Осаму всегда было заметно краем глаза. Он всегда оставлял свою любимую чашку из-под чая около чайника, хотя Накахаре это никогда не нравилось. Или, например, словно невзначай, менял местами фарфоровые фигурки на полке так, как нравилось только ему. А ещё он очень любил рисовать какие-то странные узоры на запотевших окнах, дверь в спальню оставлять чуть-чуть приоткрытой, чтобы был сквозняк, шампуни ставить к шампуням, а гели для душа — к гелям, хотя на этот порядок Чуе было глубоко наплевать… — А если не уйду? — спокойно спрашивает он, наблюдая за исполнителем взглядом лукавых, но грустных донельзя глаз. — Тогда посиди со мной. Полчаса… Чуя знает, что эта фраза всегда, после того, как Дазай ушёл в ВДА, выгоняла Осаму из квартиры. Он мог находиться рядом с Накахарой несколько часов, не обменявшись ни словом и занимаясь своими делами, но, если Чуя просил его остаться, немедленно уходил, словно давая Накахаре понять, что у него есть дела поважнее разбитого и глубоко сломанного мафиози, который несколько дней назад честно пытался умереть от удушья в ванне. Дазай Осаму всегда находил дела поважнее Чуи Накахары. Детектив молча прошёл к другой стороне барной стойки и сел напротив. Потом, достал из шкафчика бокал и налил себе вина из той бутылки, к которой приложился мафиози. Сделал пару глотков и прокомментировал, ни к кому в комнате не обращаясь: — Не люблю сладкое. Но этот сорт мне нравится. Чуя, глядящий в свой пустой бокал и не видящий, ровным счётом, ничего, устало закрыл лицо руками, на запястьях которых были видны следы от слишком туго затянутых перчаток. Он не снимал их даже дома. Практически никогда. — Я по тебе скучаю. — тихо прошептал он, шумно вдыхая воздух через нос и глубоко вздыхая. Потом сложил руки около губ и с закрытыми глазами, не замечая влаги, снова прошептал: — Я по тебе соскучился… *** Сначала Чуя никак не мог понять, почему именно к такой неприметной личности, как Хигучи Ичиё, он испытывает полное взаимопонимание и даже некоторое тепло, что бывало для него невероятной редкостью. Когда он стал свидетелем того, как Рюноске отмахивается от девушки, как от назойливой мухи, Накахара, наконец, осознал, что именно толкает его посидеть с ней на обеденном перерыве. Чуя всегда и для всех был вторым. Хигучи не бывала ни для кого даже третьей. У Акутагавы на первом месте всегда был Дазай, признание которого парень до сих пор отчаянно пытался добиться. На втором месте твердо значилась Гин, которую Рюноске всегда опекал, не смотря на то, что девушка спокойно могла проломить ему череп. На третьем месте, возможно, красовался Чуя, который пытался хоть как-то заглушить боль, оставленную Дазаем в душе мафиози. А Хигучи значилась где-то в конце шкалы оценивания, ведь была ему совершенно не нужна. Хотя, может, не так уж и не нужна: перевязывал же он её после перестрелок всё-таки… В общем, она была у него на четвёртом месте, что осознавать было обидно и горько. Хотя, а в чём Акутагаву винить? Она была для него всего лишь телохранителем без способности, а телохранители — это расходный материал, потерять который было не жаль и который уходил, как правило, быстро. Пусть Хигучи, надо отдать ей должное, держалась уже года два. Ящерицы относились к ней поверхностно, настолько поверхностно, что иногда казалось, словно она для них — пустой звук. Даже не то, что пустой — будто бы слова её для них тишина, совершенно ничего для них не значащая. Они не воспринимали её даже как начальницу, не говоря уже о каких-то личностных качествах. Понукали ею, игнорировали, ни во что не ставили, только Рьюро-сан, периодически, словно дразнясь, ронял что-то наподобие «ну не дразните девочку, она же наш босс…», от чего униженной Ичиё становилось ещё горше. Даже родная сестра Ичиё не считала девушку авторитетом. На первых местах были родители, потом молодой человек, дальше — друзья… Где-то в конце списка маячила Хигучи-старшая, о которой Кунико вспоминала раз в месяц, когда не хватало денег на ашку: каждый такой звонок заканчивался скандалом и Ичиё, кажется, недавно заблокировала сестру, в конец задетая таким отношением. Хигучи ни для кого и никогда не была не то, что первой: она ни для кого не была даже второй. И почему-то именно это Чуе в ней нравилось. *** — Если бы тебя однажды спросили «что находится в твоей душе?», что бы ты ответил? — обрывая лепестки на очередном цветке сакуры, задумчиво спросил Дазай, бездумно глядя на мерно текущую под ногами реку. — В моей душе только увядшие цветы. — выдохнул столб дыма в пасмурное ночное небо Накахара, дёрнув носом. — До сопливого романтично и тупо, но мне подходит. — Вспоминаешь фикусы, которые засыхают у тебя в первые же месяцы проживания в квартире? — чуть улыбнулся Осаму, прикрыв глаза. — Нет. — эспер стряхнул пепел с сигареты и вновь глубоко затянулся. — Вспоминаю хризантемы, которые ты мне подарил перед тем, как уйти в ВДА. До сих пор стоят на тумбочке около кровати. Уже труху снимать можно… Они настолько долго жили бок о бок, рука к руке, что с уверенностью могли заявить, что знают друг о друге практически всё, возможно, даже чуть больше, чем могли себе представить и позволить. Например, Дазай знал, что Чуя мгновенно засыпает, практически сразу отрубается, стоит только рыжей голове коснуться подушки. Он не ворочается и спит крепко, почти не мается бессонницей, несмотря на кровавый ад, который ему приходится проживать практически каждый день, вживую, а не на экране телевизора, в дешманском боевике с картонными героями. Или, Накахара очень редко пьёт чай, а если и пьёт, то только тот, который выбрал, заверил и проследил за тем, чтобы он настоялся, сам. Он добавлял в любимую чайную кружку ровно две с половиной ложки сахара, брезговал сливками, шоколадом и молоком, и тратил на чаепитие ровно пятнадцать минут, смакуя каждый глоток, как самую вкусную и сладкую конфету. Кроме «своего» чая он не пил никакой — единственным исключением в последние пару месяцев стал фирменный чай от Хигучи Ичиё, который умела готовить только она. Ромашково-земляничный чай, высушенный и собранный вручную, с чайной ложкой мёда и щепоткой корицы Чуя, почему-то, обожал до посинения и минимум два раза в день забегал на «чашечку» к Хигучи в другой конец офиса мафии, заставляя офигевать не то, что Ящериц — даже Акутагаву, который злобно косился на убегающую на перерыв телохранительницу. Чуя не может спать, когда в квартире жарко, но не может и уснуть, когда по полу гуляет сквозняк. Перед сном он обязательно проветривает спальню и крепко спит, укутавшись в два слоя пледом и одеялом. С утра он всегда в лютом ненастроении, грубит и огрызается на попытки поговорить или вывести на нормальное настроение и оживает только после чашки холодного молока, печеньки и первой скуренной утренней сигареты. Чуя редко разговаривает спокойным тоном, из-за чего его практически никогда не отправляют на переговоры. Даже если просить его говорить тише, через пару предложений он неосознанно повышает голос на несколько тонов, а если не остановить — почти кричит, сам того не замечая. Это связано с тем, что из-за постоянного пистолетного грохота рядом с ушами, он не может отрегулировать собственный голос и только один на один с человеком может разговаривать нормально. Дома у Чуи долго не живёт ни одно растение в горшке. Фикусы, драцены, сансевиерии, алоэ, монстеры, герань — дольше месяца в его квартире не приживается ничего, даже кактусы и суккуленты, для которых нужно минимум ухода и максимум пофигизма. Когда с ним жил Дазай, он переодически жалел несчастные растения: поливал, менял горшок и землю стабильно раз в полгода, обрывал отмершие листья, покупал удобрения, от чего «землепьющие» жили чуть дольше положенного им срока. Дазай знал, что Чуя любит вставать пораньше летом, суеверно читает гороскопы, постоянно забывает вынести мусор, в его холодильнике всегда есть свежая отварная курица, а зимой он носит тёплые шерстяные носки, обязательно подходящие к его любимому шарфу. Чуя знал о нём не меньше, но часто не хотел вспоминать, чтобы не трогать старые раны на запястьях, которые растеребить было — раз плюнуть. Дазай очень часто пьёт кофе практически в любых его вариациях. Особенно испытывает любовь к растворимой арабике. Любит добавлять в свежесваренную кружечку молоко и сливки, балуется с сиропами, может посыпать тёртым шоколадом или шмальнуть туда полпачки маршмэллоу, не заботясь о зубах, в которых и так уже стоит три пломбы. По утрам Дазай выглядит, мягко сказать, комично. Сонный, он похож на сову, которую разбудили днём, по часу раскачивался и терпеть не может, когда его загружают информацией прямо с утра, на заспанную голову. На той же самой голове с утра происходил невообразимый армагеддец — один раз Чуя в волосах Осаму не то, что перо: кусок монтажной пены отыскал. Как он там оказался — только Арахабаки известно. Дазай любил дождь. Ему было в кайф стоять под проливным ливнем по часу, ему нравилось гулять по пахнущим асфальтом и озоном улицам, сидеть около открытого окна, когда к нему в комнату ветер заносил крупные дождевые капли, оставляя серые разводы на пыльном подоконнике. Дазай крепко спал, убаюканный шумом дождя и всегда открывал окно, чтобы стук капель был особенно отчётливо слышен перед сном. Дазай умел петь и делал это так часто, что Чуя, порой, даже забывал, что дома есть радио. Пока готовил, напевал что-то из новомодной попсы, если мылся, насвистывал мотивчики из детских мультфильмов, когда делал какие-то дела по дому, надевал наушники и пытался брать высокие ноты, иногда срываясь на смешное пищание и пытаясь взять ноту на следующем припеве. Он любил ходить в караоке, пьяным не пьяным — вывозил на бис любую песню и именно песни, исполняемые Дазаем, Накахара любил слушать на ночь, вместо колыбельных, когда не мог уснуть после особенно сложного задания. Осаму любил всяческие блестящие безделушки, перед важным событием всегда вставал с левой ноги, разбрасывал по квартире мятые вещи, любил прыгать по лужам, ненавидел болеть, часто ел на ходу и никогда не притрагивался к настольным играм — в них ему никогда не везло. Они знали друг о друге непозволительно много. И именно это обстоятельство и по сей день отравляло Чуе жизнь почти ежесекундно. — Завтра я куплю тебе букет. — задумчиво выкинул ободранную сердцевину цветка в воду Осаму. — Белые лилии. Чуя фыркнул и отвернулся. Он ненавидел лилии и Дазаю было об этом хорошо известно. *** Чуя всегда знал, что неэсперам в этом мире живётся через чур тяжело. Тяжело настолько, что они нередко становятся безвольными пешками в руках слишком сильных и влиятельных людей этого самого мира. На примере Хигучи эта догадка стала неоспоримо верной. В мафии, если ты не эспер, тебе никогда не добиться хотя бы косвенного уважения или признания. Ты либо разгребаешь отчётность, либо идёшь в расходный материал, либо, в случае крайней талантливости, становишься телохранителем какого-нибудь важного исполнителя. Хигучи, во время своего первого года в мафии, смогла доказать, что она не расходный материал и стать на ступень выше остальных безспособных, когтями и зубами вырвав себе место телохранителя. И никто не понимал, как, чёрт возьми, ей это удалось. Девушка всегда неоспоримо выходила из любой передряги живой и, как правило, абсолютно невредимой, часто возвращалась с задания единственной выжившей, выполнив при этом поручение Мори. Она могла выдержать пять пуль в упор, переломать ноги, расквасить в месиво лицо, но вернуться, исполнив волю босса. Никто не понимал, как это работает. Чуя в том числе, однако у него была догадка. Вполне возможно, что судьба, не наградившая крайне талантливую и умную Хигучи способностью, словно извиняясь, подарила ей нескончаемый запас везения и удачи, которые компенсировали её «бесполезность», которой от Ичиё пахло за километр. Пахло так сильно, что её тонкий аромат неоспоримого таланта, за густым запахом бесспособности, совершенно не пробивался. — Хигучи, тебе бы вот в библиотекари уйти… — вздохнул Чуя, глядя, как девушка ловко управляется с накопленными бумагами, в то время, как сам Накахара заполнил от силы три бланка. — Или баристой… Даже будучи тату-мастером ты добьешься небывалых высот! Что тебя держит в этом зловонном месиве, которое не даёт тебе пробиться в вершины? Она помолчала, теребя ручку между пальцами, словно гадая, куда в следующий раз поставить галочку в отчёте. — Наверное, то, что за пределами мафии нет Акутагавы. — задумчиво протянула она, всё-таки дописав отчёт. — И то, что я уже никогда не смогу жить, как обычный человек. Накахара вздохнул. Что правда, то правда — мафиози бывшими не бывают, взять того же Дазая в пример. Привычки, реакция, образ жизни — ничего после мафии не встаёт на свои места и уже никогда не возвращается в прежнее русло… — Хигучи, не хочешь стать моей помощницей в следующем пыточном деле? — он кривенько усмехнулся, разглядывая одну из купюр, полученных за прошлую пытку, на свет. — Несколько моих пешек недавно были устранены, а дополнительные руки в таких делах никогда не бывают лишними… Хигучи воровато покосилась на купюру, которая составляла одну шестую часть от её месячной зарплаты и громко сглотнула. Чуя давно заметил, что девушка остро нуждалась в деньгах — поношенный костюм, который она не меняла уже второй год, был в местах подшит и едва заметно заплатан, её старая кожаная сумка была жутко затёрта и выглядела ужасно, подошва у туфлей явно была подклеена, а телефону, жутко тупящему и постоянно лагающему, явно было больше пяти лет, судя по марке, которой давненько уже нет в продаже. Хигучи была бедна до скрежета зубов и на фоне всегда с иголочки эсперов выглядела жалко, прямо копеечку хотелось подать. Лёгкая манипуляция в виде небрежно брошенного кейса с деньгами на стол окончательно подбила девушку выйти, наконец, из своей зоны комфорта. — Хорошо. — кивнула она, жадно глядя на денежные пачки, недавно пересчитываемые Чуей. — Я… я согласна на участие в пытках. — Отлично. — Накахара встал и надел шляпу. — Завтра в восемь вечера приходи к пыточным, я тебя там встречу. А это… — он взял пять пачек из кейса и аккуратно положил их девушке на стол. — …твой аванс. В случае, если мы выбьем всю нужную информацию из пленных, получишь столько же, но в трехкратном размере. До завтра. Он уже выходил из кабинета, когда услышал за своей спиной судорожное бормотание: — Боже мой… Этих денег мне хватит, чтобы закрыть кредит на квартиру родителей… они и коллекторы, наконец, отвяжутся от меня… можно будет послать, наконец, Кунико… Боже мой… Чуя скосил глаза и увидел, как девушка трясущимися руками держит пачки, осознавая, какая возможность открывается её взору. Бегающими глазами она разглядывала свое богатство, ясно понимая, на что она идёт ради обеспеченной жизни и финансового благополучия. Он беззвучно усмехнулся и вышел в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь — Ичиё нужно немного времени до тех пор, пока она поймёт, во что, в конце концов, ввязалась. Большинство людей очень падки на деньги — особенно те, которые никогда не имели к ним свободного доступа. Чуя бы ни в жизнь никого бы не взял себе в напарники в пыточные, но Хигучи очень уж ему приглянулась — и не только потому, что её талант надо было развивать во всех направлениях. Ичиё даже предположить не могла, что эти жалкие пять пачек всего лишь вершина айсберга её опасного и грязного богатства, что если она станет мастером в этом деле, она будет получать в десятки раз больше, объёмнее, ощутимее того, что сейчас держит в руках. Ради этого эксперимента Чуе было не жаль поделить с ней пополам свою пыточную выручку — в конце концов, у него, как говорится, денег жопой жуй, девать некуда, к тому же, он — эспер. Самое главное — различить тонкую грань между безумной жаждой денег и раскрытием таланта, и искоренить эту грань на корню. Только тогда Хигучи станет той, кого Накахара хочет для себя выдрессировать. Он станет для неё номером один. А она — его личным оружием. *** Дазай вытер кровь с губ Чуи рукавом и равно засмеялся, откинув голову на чернеющее, затянутое горючим смогом небо: — Как же так, Накахара… Раз за разом, год за годом, месяц за месяцем, судьба снова и снова сводит нас вместе — на заданиях, в магазинах, в переулках, в автобусах… И каждый раз, когда я думаю, что отпустил тебя и забыл, я просыпаюсь, обнаружив себя в твоей квартире, а ты лежишь в соседней комнате, вернувшись с очередной перестрелки… Скажи, Накахара, что, в конце концов, со мной и с тобой не так? — Если бы я знал… Если б я только знал… — протянул Чуя, прижавшись к коленям Осаму щекой, не в силах пошевелиться. Очередная стычка, снова Достоевский, а потом Агата, вынырнувшая из ниоткуда и захотевшая заполучить всё и сразу, Агенство и Мафия, соединившиеся для победы, Гильдия, втолкнувшая остатки своих сил ради проживания на этой земле и Крысы, внезапно пришедшие на помощь Йокогаме… Перестрелки, тигры, Рассёмон, Мори и Фукудзава, взрывы от Каджи, тучи пыли и едкого дыма, обломки, обвалившиеся здания, жертвы и стонущие побеждённые, умирающие под завалами… Снова и снова вокруг безумно пляшущий мир, танцующий каменное танго на костях* людей, раздрабливая их в безжизненное месиво, всё повторяется снова и снова, до дурной бесконечности, которой нет края и желанного обрыва… Снова и снова они сходятся, соприкасаются, сталкиваются, не в силах уже противиться этому и пытаться остановить… - Мне кажется, нам пора признать, что судьба не успокоится, пока не сведёт нас вместе вновь. - выдавил Дазай, подавив предательскую рвоту из разорванных и перемолотых в месиво внутренних органов. Он не опасался насчёт этого - Йосано рядом, вон, долечивает очередного беднягу в паре десятков метров он них, нужно подождать совсем чуть-чуть. - Может быть, нам пора, наконец, прислушаться к её позывам? - Не строй из себя философа, в эти моменты я всегда хочу тебе всыпать по первое число. - Чуя сморщился и слегка опустил веки. - Не надо мусолить очевидное, ради всего святого, Дазай, особенно, если всё шло к этому с самого начала. Дазай хрипло засмеялся, несмотря на трескучую боль в переломанных рёбрах и устало положил ладонь на голову мафиози, закрывая глаза. Мутным взором Накахара увидел, как из-за очередного завала выбежала Хигучи, зажимающая плечо, из которого нескончаемым потоком хлестала кровища. Всё лицо у неё было в ссадинах, совсем новый костюм безнадежно разорван в клочья, один глаз залит кровью из брови, а на правую ногу она странно прихрамывала - наверняка если не перелом, то смещение или вывернула где-то. Девушка, что-то отчаянно ищущая, кинула перепуганный, полный отчаянья взгляд на Дазая и Чую, лежащих среди завалов и задержала на них свой взор, словно проверяя, живы они или нет. Постояв так и отдышавшись, выпуская изо рта клубы пара на свежем, пахнущим гарью и кровью осеннем воздухе, она побежала дальше, постоянно оглядываясь и спотыкаясь, едва ли не теряя сознание. Чуя самодовольно выдохнул и закрыл глаза. Было глупой наивностью полагать, что после того, как он обеспечил её работой и деньгами, обучил почти всему, что знает сам, он станет для неё номером один - о её больной любви к Акутагаве не стоило даже пробовать забывать. Однако, он добился другого - теперь у него есть личное живое оружие, готовое отдать за него жизнь, а также, лучший друг, без которого он себе не представлял дальнейшей работы в Мафии - без Хигучи там было бы теперь просто-напросто неинтересно. И, в конце концов, теперь он, наконец, снова стал номером один для человека, который сам был для него важнейшей ичейкой в его жизни вот уже много-много лет. А Хигучи... Хигучи ни для кого и никогда не была даже второй до сегодняшнего дня. Пусть пока наслаждается этим моментом, а рано или поздно она найдёт человека, для которого станет первым местом, идолом и боготворной иконой. Ей нужно лишь немного подождать. А в душе у Чуи давным-давно увядшие цветы вновь аккуратно подняли свои головы, надеясь, что их теперь никто и никогда не оставит снова умирать...