Timeophobia

Это что-то, что таится глубоко внутри — как склизкое щупальце живого осьминога, от которого ты задыхаешься; как кость, вставшая поперек гортани. Ну, может, не настолько смертельное, Мэйбл никогда не пробовала осьминогов, да и зачем ей такие деликатесы, если есть горстка карамельных конфет в кармане? Ну и что, что с прошлого Летоуина — уж точно менее просроченные, чем, ах, не намекает она ни на какой авторский бункер, вы что? Это что-то, что родилось раньше, чем боязнь пластилиновых монстров и глюков после адских улыбашек, раньше, чем страх потерять детство — с тех пор, как отец рассказал чумазой пятилетней девчонке с браслетами во все локти о том, что ничто не вечно под луной. И солнце умрет в мучительных конвульсиях, хрипя и заливаясь газовыми потоками как слюной, унесет за собой встречные планеты, размажет по орбите словно мух по мухобойке, ну, или словно расплавленный сыр по теплому хлебу, или будто насекомых по предметному стеклу, неважно. А суть в том, что выжжет ранее утешительный жар и карликовую Землю с её крошечными организмами. по И вселенная разорвется на части в таком же спонтанном импульсе, как и рождалась, заботливо баюкая в космической утробе детей (галактики) — чтобы вслед им неслись вредоносные процессы (черные дыры). ги (По счастью и несчастью, Мэйбл этого не увидит, потому что:) Они тоже умрут. бель Нет, конечно, папа не говорил ничего подобного. Это что-то выплыло само, как бутылка с печальным посланием от Мермандо. Выплыло, чтобы медленно разрушить изнутри её ригидный пепельный мирок, где всем всегда хорошо и есть только одно правило: никаких правил! Эдакое чудовище из подводных глубин, поджидающее жертву вон за теми водорослями. Чтобы розовые очки впились стёклами внутрь, выклевав белки. Мэйбл смотрит на брата, меряющего кепку с рисунком ели — сердце щемит так, будто споткнулось и выблевало огромным неровным капсом надпись на асфальте (Я люблю тебя, Я лЮбЛю ТеБя, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ) — и соглашается со своим чудовищем где-то глубоко там: это что-то, с чем не могут справиться её улыбки во все тридцать два зуба (даром, что молочные), с чем, пожалуй, ничто не может справиться. Не смерть, а время, что несет за собой потери и смерть. В-рем-я. Ход мгновений, секунд, минут, часов, суток, дней/ночей/вечеров, месяцев. Головокружительное свободное падение годов, веков, эпох, тысячелетий и так до числа бесконечности, что уже в семь Диппер рисует филигранно на жирной тетрадке с математическими задачами и формулами. Они не ходят. Они утекают сквозь пальцы Мэйбл как зыбучий песок, или вода, или седые волосы Стэна. Они проходят сквозь Мэйбл, игнорируют её, будто она пустое место, так, ничего не значащая красная строка. Своевольно проваливаются в бескрайние ямы похуже той, что в Гравити Фолз. По крайней мере, тогда они рассказывали друг другу истории. И эти истории были смешными и весёлыми, с отметкой «Happy End» перед прочтением. Как бы она ни пыталась удержать зыбкое счастье, кладя в альбом памятных событий белую прядь первого гнома, что встретился им в двенадцать — чтобы в пятьдесят вспомнить об этом и развести огонь в груди. Как бы лихо ни танцевала, зажигая тусовку ради Кэнди и Гренды, чтобы услышать: «у нас есть мы, и по-моему, это очень здорово». Как бы ни стыдила Диппера за добровольный отказ от праздника (но это же ради Вэнди!), который у них заберет страшное (страшней, чем Шэйп-Шифтер, принявший облик слитых воедино близнецов, да), безымянное, фантомное оно. Потом она любуется тем, как Диппер злодейски хохочет вместе со всеми, показывая дотошно чищеные зубы. И дальше, после того, как признается, что не хочет отдельную комнату, с неосознанной досадой задумывается о том, что скоро наступит пора полового созревания. Такой предсказуемый, жизненный финал истории: неразлучные близнецы разбредаются по разным комнатам, а дальше — по разным городам. Родственные объятия заменят сухие быковки смс-сок, разбросанные по экранам новеньких смартфонов. И воспоминаний всё равно останется все меньше. Как и праздников. Мэйбл пытается одержать вверх над чудищем, что методично поедает её внутренности — спешит, спешит, спешит увидеть больше, услышать лучше; танцевать, пока не откажут ноги; смеяться, пока не зарыдает, рыдать, пока не заноют голосовые связки, петь, пока не утратит голос. Чтобы мир каруселью крутился/кружился/вертелся, быстрей, быстрей, под пиликанье зубов её персональных демонов. Спешит вызвать как можно больше ослепительных улыбок, проводить как можно больше в-ре-ме-ни со своими родными. Вот бы всего было больше. Только жить, только жить, подпирая их тепло плечом. Хорошо, что кончается ночь. Приближается день. Стена, о стена. Сохрани их тень — панически просит Мэйбл, тайно выцарапывает красителем из банок обрывки из вычтенного нехотя стиховотворения — прямо на свежевыбеленной стене соседского домика. Непрошеным молитвам лучше остаться такими. Тайными. Время сильней её, с грустью замечает Мэйбл, преодолевая рассказ о двух близнецах (такой предсказуемый и жизненный финал). Время сильней её, видит Мэйбл, когда все планы на тринадцатый день рождения разлетаются на осколки, как чёртов шарик с трещиной между миров, и она думает, что дальше будет хуже, что её все бросили. Думает с упрямством почти-подростка, регрессирующего в пятилетнюю малышку, только только узнавшую, что оказывается, ничто не бессмертно. Только и только поэтому ядовитая зараза, раковая опухоль распростирается искроподобной дырой в небе, пускает корни в их одножизненную, трехмерную, пятичувственную, обтянутую кожей реальность. У опухоли имя — Странногеддон, а у падающей звезды — Мэйбл Пайнс. Время сильней её. Поэтому Мэйбл сама предпочитает метафорически и буквально закрыть глаза в дьявольском пузыре. Слишком боится ослепнуть. Слишком боится прозреть.