Утро.
12 июля 2024 г., 12:39
***
— Занятно получилось! Юрий посмеивался, вспоминая былые годы. Когда всë было по-настоящему, когда театр только-только обретал популярность. Когда появлялись всë новые и новые актёры, когда улыбки украшали каждый уголок театра. Когда всë было хорошо. Когда они были живы. Разве что не было Евгения. Жени. По крайней мере, они были совершенно в других отношениях. Простыми коллегами, их сложно было назвать даже друзьями. — Да-а… — Женя, ты тогда впервые при мне искренне засмеялся! Юра откусил печенье и запил мелким глотком кофе. Женя от всякого мучного-сладкого отказывался и потому размеренно потягивал горький чëрный кофе. Юра же такой терпеть не мог, всегда разбавлял свой на четверть стакана сливками и непременно добавлял пару ложек сахара. — И последний. — Не ври. И признай, что я всегда умел развесилить такого угрюмого и вредного человека как ты, — он улыбнулся и снова откусил печенье. — И тем смог тебя привлечь. — Может быть. — Женя неоднозначно хмыкнул. Молчалив как обычно. — Ох, я же так прекрасен, не отрицай! — нарочито восторженно сказал Юра. — Чего стоит слепая любовь Марии ко мне! Стоит только заговорить слегка бархатистым голосом, она так сразу у моих ног! — Он рассмеялся, чуть не опрокинув кружку кофе. — И откуда в тебе столько самолюбия? — скривился Женя. — И чего же, кстати, ждëшь? Иди к своей Марии, она будет так рада. — Ой, да не ревнуй, я же в шутку. — И не думал. Сдался ты мне. И долго она тебя в таких близких отношениях не сможет. Юра быстро сменяет тему вновь на что-то из «прошлой жизни», и Женя так же — в прошлое, но немного иное. Визуальные воспоминания за годы его слепоты почти стëрлись. Женя помнил чëтко совсем немного: первую скрипку, некоторые улицы Тиховска и Юрино лицо. Когда оно ещё светилось жизнью. Рыжие волосы и задорный взгляд. Он уже привык не скучать по тому Юре. Почти. — ...и вот я ему и говорю, — Юра больше болтал, чем трапезничал. Это Женя понял по его бесконечной болтовне, в которую перестал слушиваться минут пять назад, а Юра успел уже вспомнить и первое выступление от и до, и первые проблемы с актëрами, и кучу чего-то ещë. И когда только Женя успел влипнуть во всë это? В чувства к Юре, желание слушать его рассказы и мысли, ощущать его присутствие и знать, что у тебя есть близкий человек. Один во всëм мире, которого хватает с головой. Которому хочется посвещать множество музыкальных произведений на скрипке. Он не знал и никогда уже, наверное, не узнает. Это странно, ведь Женя многие годы так же сильно ненавидел Юру за то, что тот связался с мистикой и сильнейшими существами, заключил страшную сделку, поплотившись жизнью. Придумал, в конце концов, всë это с воскрешением театра! — Жень, опять обо мне думаешь? — Юра неожиданно стал серьёзен. Женя понял это по голосу и только сейчас заметил, что сильно нахмурился, глубоко задумавшись. — Ты же знаешь, что по-другому я поступить не мог. — Это ненормально. — Женя не понимал, в нëм плещет ненависть, печаль, отчаяние или всë сразу. — Это моя мечта, Жень, и я готов на всë ради неë. — Юра улыбнулся. — Я с детства мечтал о театре. И видишь, где я теперь! — Ты мог добиться всего самостоятельно, не прибегая к подобным сделкам. — Мы множество раз обсуждали это. Успокойся, пожалуйста. — Юра накрыл свой рукой руку Жени, лежащую на столе. — Давай не будем продолжать эту тему, иначе можем поссориться. А нам ведь ещë выступать, Женя! — Ладно. Он сдался перед ним вновь. Раз в сотый? Тысячный? Лишать Юру хотя бы такой мельчайшей возможности исполнить мечту не хотелось. Поэтому Жене оставалось лишь отмалчиваться в стороне и играть роль обычного скрипача и безразличного ко всему человека. К этому он привык. Женя направился к выходу. Юра остановил его у самого порога, когда тот уже потянулся к дверной ручке, и поцеловал. Тягуче, почти не касаясь руками, чувственно, отдавая всë-всë накопленное в себе. Женя не ответить не смог. Он так и не поднял руки к Юре. Этот поцелуй стал последним. Женя запомнил его очень хорошо и, кажется, в тот момент ненадолго прозрел. И видел Юру. Живого и удивительно робко в отношении искренних чувств.***
С появлением в театре Егора Женя начал сомневаться в себе ещë больше. Он видел Юру всë реже и начал было думать, что его светлые чувства утихают насовсем, оставляя лишь ненависть к тому ужасному существу, что было его настоящим «я». Которое делало его таким далëким от старого Юры. Казалось, будто он сходил с ума под влиянием происходящего. Решительность Егора поражала. Поначалу Женя помогал ему совершенно немного, в душе не желая подпускать его близко к Юре: тогда бы его ждал печальный конец, а этого ему не хотелось совершенно. Пусть он и был по сути мëртв и всего-навсего оттягивал момент, когда бы его душа покинула этот мир, но он же говорил с ним, Женей, его присутствие ощущалось совсем как присутствие настоящего живого человека, он был рядом, в нескольких комнатах от него. Однако подобные мысли он отбрасывал сразу же, продолжая убеждать себя в бесконечной ненависти к Юре и оправдывая себя тем, что в герои не записывался и всем подряд помогать не собирается. Женя слушать свои сердце и душу не стал. Он предался голосу разума. Сочувствие ко всем похищенным людям, приглушëнные отсутствием встреч чувства к Юре, назойливый Егор... Всë смешалось, и Женя сдался. Он устал постоянно выбирать меньшее из зол, решать, любит он или ненавидит Юру спустя столько лет, глушить всë то терзающее и скребущее в сердце, жить прошлым и быть, по сути, безвольными. Пора отпустить, как бы больно не было.***
Огнев закрыл глаза, дыхание остановилось, выпустив последний болезненный выдох, движения остановились и остались без логического завершения. Осколки талисмана, лежащие на полу, слились в чёрную змею, которая стремительно подползла к Юрию, и, обвив безвольное тело, превратила в камень, сотворив бездвижную статую. Женя тысячу раз успел пожалеть о своëм решении помочь Егору. Женя ощущал это точно во сне. И не мог поверить. Внешне он старался оставаться холодным и остранëнным. Однако как быть, если ты не актëр и внутри всë полыхает? Всë, что происходило после, он почти не помнил, как и то, куда в итоге пошëл. Воспоминания сбились в кучу, неприятную и отталкивающую. Только сейчас Женя осознал свою потерю. И с этого момента он навсегда останется Евгением. Ведь больше некому его называть просто «Женей». Пропажи людей по ночам кончились, скрипка больше на завывала каждый вечер и каждое утро в определённый час, оповещая людей об опасности и её временном уходе. Теперь она уныло завывала в стенах сгоревшего театра.
