пластырями не склеить.

«Слушай, Казутора, я надеюсь, что ты простишь меня. Я, видимо, не мог по-другому. Надеюсь, что в другой временной линии, в другой вселенной мы с тобой прописаны в одной квартире, у нас с тобой есть зоомагазин, ходим в кино вместе, ты готовишь завтраки, а я их спасаю. И надеюсь, что я все-таки заставил тебя прочитать ту мангу, редкостный говнюк. Прости, что не смог защитить нас. Казутора… Я так хочу, чтобы в другой нашей совместной жизни я смог тебе признаться. Прости, что в этом мире я такой трус и не смог сказать тебе «люблю». Будь умным, Тора. Твой Чифую». — Блять, я надеюсь, что в другой жизни ты не являешься идиотом, который слишком много пьёт. Казутора не понимает, что происходит. Он может лишь видеть, как мир трескается, роняя обломки на его выстраивающееся счастье. Теперь уже за грудами этими не найти счастье это, оно растоптано безжалостно. Он только знает, что сегодня Мацуно Чифую умер, оставил его одного. Он смеётся истерически и, кажется, задыхается. Интересно, почему у его судьбы такое классное чувство юмора, завидно самому от такого. Хотите себе жизнь Ханемии? Казутора нежадный, благородный, отдаст в полцены. Ничего больше нет, кроме таких знакомых чувств одиночества, боли, ненависти и ещё чего-то такого, что режет намного сильнее. Маленькими полосами по сердцу, чтобы не убить, а так, слегка поцарапать и дискомфорт грудной клетке доставить. Это «чего-то такое», кажется, любовь называется, так в письме обозначил Чифую. Оно по всему телу распределяется, нормально дышать не даёт и стискивает внутри всё сильно-сильно до полной ломки. Капли слёз быстро впитываются в бумагу, оставляя маленькие разводы на буквах. Казутора кричит и к груди рукой тянется. Окей гугл, можно ли сердце себе оторвать, чтобы не так погано было? КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ НАЗАД. Дым медленно рассеивается, сигарета тлеет между пальцами, солнце садится среди высоток, забирая последние лучи дня. Губы Чифую соприкасаются с чужими, которые, как и ожидалось, мягкие, с маленькими трещинами и очень тёплые. Мацуно Казутору ладонями за шею обхватывает, убеждается, что перед ним настоящий и живой Ханемия стоит и немного радуется, что наконец-то он с ним целуется. Младший одну вещь только спустя несколько секунд понимает — Казутора словно камень стоит, руками всю ту же сигарету держит, чуть-чуть себя целовать позволяет, но больше ничего не делает. Губы свои не размыкает, языком с ним не сплетается и не обнимает в ответ крепко-крепко до хруста в рёбрах. Казутора почти не отвечает на такую смелость Чифую, отчего второму немного становится больно тире сильно злобно. Он отстраняется и назад отходит. В глазах его мольба одна: «отреагируй как-нибудь! не оставляй это просто так! поцелуй в ответ! докури уже сигарету свою! даже ударить можешь! ну же, чего ты стоишь и так пусто глазами хлопаешь?!». Но Казутора все эти жалкие мольбы в глазах читать не умеет, а может просто хорошим дураком прикидывается. Немного плечами пожимает и к перилам обратно поворачивается. Подносит сигарету к губам, пепел всё так же бездумно стряхивает, как и все последние мечты младшего. Если эмоциями и телепатией не получается, то может словами через рот что-то выйдет. Последняя надежда словно последняя песчинка песочных часов медленно ускользает от Чифую, как и его время. Тик-так. — Не скажешь ничего? — Смысла нет, всё в порядке, — голос Казуторы низкий и немного прокуренный. Такой, который по затылку вибрациями проходит, посылая маленькие разряды кончикам пальцев. Такой голос обычно на постоянке слушать хочется, на повторе, чтобы нервы свои успокоить, чтобы дышать равномерно. Как медитация. Слова вот только гнилые какие-то получаются, неискренние совсем, отчаянные, без всяких надежд оставленные. Такие слова хочется сжечь и никогда не слышать. По сценарию Мацуно Казуторе положены другие реплики, другие действия. Видимо, ночью опять всё переписывать в голове придётся. Не поспишь нормально. — А мне кажется, что не всё в порядке. Я, вроде как, поцеловал тебя сейчас. «Давай, выдай мне реакцию, дай эмоцию. Хоть что-нибудь, прошу» — думает Мацуно. Опять просчёт. — Ты пьян, иди спать. У тебя завтра утром встреча с Такемичи, — длинноволосый тушит сигарету об пепельницу и заходит внутрь. Похолодало. Казутора слышит сзади, как закрывается дверь балкона с громким шумом. Он помнит, что, когда Мацуно домой пришёл, несколько бокалов виски в себя опрокинул. Да и на губах немного чувствуется запах крепкого алкоголя (а ещё теплота их, влажность — призрак прикосновений, которые за собой невозможный зуд оставили. Ещё! Дайте ещё, пожалуйста). Ханемия головой трясёт и пытается собраться с мыслями. Немного пьяный Чифую иногда становится непредсказуемым и немного бесячим. Казутора так-то атеист, но сейчас богов всяких разных просит, чтобы ночь эта не оставила после себя рубцы уродливые на душе. — Нет, подожди, — Мацуно перехватывает плечо Ханемии и разворачивает к себе. Каждый раз, когда они глазами сталкиваются, когда Чифую может разглядеть лицо Казуторы в близи, — он утопает в нём. В радужках тёплых таких; у него сердце чуть быстрее начинает стучать, когда видит эту маленькую родинку под глазом; нос у него милый такой, чуть вздёрнутый. Нереально красивый. Ему бы, наверное, для обложек всяких фотографироваться и в дорогих вещах по подиуму ходить. Он бы всё это с удовольствием забрал себе, всего Ханемию сразу, чтобы тот только для него был. Чуточку нездоровая потребность, но он лет с двенадцати другим людям лица бьёт, а теперь в преступной группировке состоит. Осталось ли в Мацуно хоть что-нибудь здоровое? Не осталось бы, наверное, если бы иногда Казутора не спускал его на землю, в реальность, показывал и рассказывал некоторые такие простые вещи, о которых он и забыл. Чифую всегда думал, что он будет учить Ханемию восстанавливаться и адаптироваться к новой жизни, но как-то в две стороны получилось. Они помогали друг другу, показывали то, что либо отсутствовало внутри обоих, либо было просто утеряно когда-то из-за травм различных. — Почему? Почему отталкиваешь? Как-то слишком надрывно получается. Он не хочет ломаться перед Казуторой, но Чифую так устал. Он хочет, чтобы его эти руки обняли, чтобы его любили. Он так нуждается в этом. Дайте ему это в ампулах, в таблетках, в капельницах, только чтобы в составе обязательно присутствовал Казутора Ханемия или бесполезно это всё. Не подействует. — Чифую, эй, посмотри на меня, — Казутора тянет руки к лицу Чифую и осторожно накрывает его щёки с двух сторон. Он будто немного боится, и совсем осторожно большим пальцем гладит кожу. Чифую непроизвольно закрывает глаза. Да, так хорошо, спасибо, доктор, это реально действует. Но следующие слова старшего являются побочными эффектами, которых быть не должно, но они есть и от них голова кружится и тошнит. Потому что Чифую эти слова тоже проглатывает, они изнутри режут. Их хочется выблевать, не получается, застревают там кинжалами. — Тебе это не нужно, хорошо? Ты устал, я вижу, ты немного под действием алкоголя и, скорее всего, не совсем трезво оцениваешь ситуацию. Я просто хочу уберечь тебя от действий, о которых будешь потом жалеть. Просто послушай меня сейчас внимательно, Чифую. Ты запутался. Ты наверняка ищешь ласки, любви и заботы. Это всем нужно, чтобы не сломаться. Но поищи другого человека, хорошо? Который будет любить тебя правильно, который для тебя станет настоящей опорой. Я поломанный, Чифую, и испорченный. Тебе не такой нужен. Ты заслуживаешь только лучшего, да? Мацуно немного кивает, потом улыбается так, будто бы ему хорошую новость сообщили. Улыбка широкая и красивая, только глаза вот пустые, без радости и счастья. В них что-то другое плавает, неприятное. Чифую накрывает чужие руки своими, держит их ровно пять секунд (ровно столько он даёт себе насладиться этими сильными и холодными руками), отбрасывает. Как надежды свои все, в мусорку. — Не думал я, Ханемия-кун, что ты ещё больший трус, чем я, — Мацуно удаляется в сторону своей комнаты. — И тебе спокойной ночи, Чифую. Их совместная жизнь никогда не была простой, какой и должна была быть. Кто они такие, чтобы жить спокойно, тихо и мирно? Правильно, бывший заключённый и потенциальный преступник. Они были связаны общей болью, которой иногда было слишком много; разделёнными воспоминаниями, которые иногда не отпускали по несколько часов; одними людьми, которые смогли оставить непоправимый и некрасивый след. Дни их были наполнены разными эмоциями, которые иногда переменялись между собой особо быстро. Были дни, когда море было спокойным и по-летнему тёплым; были дни, когда оно всё не могло успокоиться, бушевало, разносило и разбивало корабли. Это была разбитая посуда, алкогольные истерики, пластыри на разбитых носах и не озвученное «я тебя теперь никуда не отпущу, ты нужен-нужен-нужен». Это были вечные подколы друг над другом, дерзкие и дразнящие ухмылки, это были слова поддержки. Несмотря ни на что, это всегда было «я рядом», «я с тобой», «мы есть друг у друга». Это была неожиданная привязанность, которая стальными кровавыми лентами пронизывала обоих, затягиваясь туже с каждым прожитым совместным днём. Казутора был большим трусом, потому что даже признаться себе в том, что влюбился в Чифую, не может. Влюблённость эта пугала, белым светом ярко светила в глаза, была вихрем и штормом, поглощающим всё его сердце. Ему казалось это таким неправильным и очень жестоким по отношению к ним обоим. Они жили в мире, где такое являлось ошибкой и неправильным ответом в уравнении, дискриминант не выходил. Вот Чифую стоит перед его глазами, хлопает своими большими и красивыми глазами, требуя любви и внимания. Он отдаст, всё отдаст на свете. На поцелуй этот дурацкий зачем-то ответил, в руках себя держал, чтобы сильнее не поддаться чужим губам, стойко на вопросы его отвечал. Он знает, что этим лишь боль причиняет, но, как говориться, из двух зол. Чифую глупый совсем, не понимает, что Казутора просто его здоровым и целым оставить хочет. Без его любви Мацуно сможет быть счастливым. Есть травма одна, сон страшный, который часто посещает его, самое ужасное действие в жизни жалкой. Момент, когда он был так одинок, когда казалось, что все его бросили, как котёнка маленького за шкирку через окно выкинули. Глаза его тогда были прямым отражением безумия, одиночества, полного отчаяния. Такое без последствий не остаётся. Говорят, ошибки нужно прощать, про шанс второй какой-то повторяют. Знает он, Казутора себе это каждый день напоминает. Вот только скальпелем не вырезать это, не отсечь насовсем. Скальпель этот застрял и кровь всё пускает, может хоть яд весь вытечет и отравлять органы перестанет. Последствия эти безумия его на всю жизни с ним, под ручку крепко. Кейске в зеркале улыбается рядом ярко, как всегда улыбался. Он стоит и иногда словно рукой по голове гладит, носом в щёку тычет, глазами своими будто говорит: «ты давай-ка восстанавливайся, уебу иначе, он тебя давно простил». В глазах его призрачных бесконечная любовь. Волос Ханемии будто бы губы его касаются, как это было, когда им по четырнадцать стукнуло. И исчезает. Рассыпается на кусочки мелкие и нет никакого Баджи Кейске. Мёртвый он, не собрать кусочки эти, тебе это просто снится, бедный. Мацуно простил его — это хорошо, конечно. Сам вот себя прощать совсем не собирается. Поэтому упрямится и Чифую к себе близко подпускать не хочет, плохо выходит, конечно. — Баджи-сан, почему ты не говорил, что твой друг такой упрямый тупица? — сказал вслух Мацуно, сидя на своей кровати, рассматривая луну в окне. Это был тяжёлый день. *** — Как твои дела? — Казутора придерживает телефон ухом и плечом, попутно приоткрывая дверцу духовки. Чифую отправили в Йокогаму, поручили решать какие-то вопросы с поставками. Его не было всего лишь два дня, а завтра ночью он должен был уже приехать. Это был короткий срок, но в квартире без него было так пусто. Из неё словно забрали весь уют, всё солнце, это был уже не дом, а так, помещение какое-то — чужое и холодное. — Всё хорошо, я недавно вернулся в отель, вот и решил позвонить. Голос у него был уставший, который вместо «всё хорошо» должен говорить «ты не представляешь, как я заебался». Но Казутора знает Чифую. Тот никогда так не скажет, слабость свою не покажет. Не догадывается он, что Ханемия его всё-таки читать научился. Книга была сложная, трудная, иногда слова между собой спутывались, но всё же теперь понятная и любимая. — Я надеюсь, что ты успел поесть хоть раз за этот день, — Чифую молчит. Не ел, значит. Говнюк, думает Казутора. Вот бы его рядом сейчас, он бы младшего насильно за стол посадил, скормил бы ему эту курицу из духовки и спать уложил. Рядом, чтобы всё-таки и тепло его чувствовать, чтобы в квартире этой не так холодно было. — Возвращайся скорее. Тут твой алкогольный шкаф по тебе соскучиться успел. Не привык, что хозяин его так надолго одного оставляет, — Чифую чуть слышно смеётся. Мило. Опять тишина. Казутора не против, он всё равно его дыхание слышит. Спокойно. — А ты? Успел соскучиться? — голос у Чифую неуверенный немного, слабый. Он знает просто, что по льду тонкому ходит. Лёд хрустит под ногами, к смерти готовит. Казутора ему падать под этот лёд не даёт, будто бы руками на себя тащит и на твёрдую землю ставит. Земля не промёрзлая, а весенняя, где цветы чуть-чуть бутоны свои раскрывают. — Да, очень, — шепчет Казутора. Он свой голос не узнаёт, даже сообразить не успевает, когда отвечает. Машинально получается, на автомате. Вот он с этого и автомата стрельнул. Не промахнулся, прямо в сердце Чифую, потресканное такое и с аортами слабыми. Молодец, Ханемия, прямо в яблочко, можете забрать свой подарок. Чифую на другом конце провода улыбается и пулю в сердце не замечает совсем, ему от неё хорошо только. — Как твой день прошёл? — Мацуно тему меняет, за что Казутора в ноги ему кланяется. — Я виделся с Сейшу. Ему подарок один выбрать надо было, меня с собой позвал. Потом в одну кофейню заскочили, разошлись час назад где-то, — Казутора всё это быстро скороговоркой выпаливает, надеясь, что прозвучавшее «Сейшу» где-то в других словах потерялось. Как-то настроение Чифую портить не хочется, а врать тем более. Первый не то чтобы Инуи ненавидит, он просто Казутору в пару с ним терпеть не может. Сопляк этот ревнует, всё внимание на себя перетянуть хочет. — У Сейшу и другие друзья есть, — вот и всё на этом. Казутора смеётся. — Мацуно опять ревнует, — дразняще выпаливает Ханемия. Обычно его эта тема самого бесит, не нравится ему, как Чифую реагирует, но сейчас над этим даже как-то посмеяться хочется. — Я не ревную. Я завидую. Он тебя видел сегодня, а я нет, — старший уверен, что у того сейчас губы надуты. От этих слов по груди тепло разливается, прогревает органы все изнутри. — Хорошо, хорошо, в номинации «я не получил от Казуторы Ханемии должного внимания за сегодня» выигрываешь ты. Поздравляю. Но ты не грусти там, не плачь, сопляк, завтра приедешь, я тебя, как верная собака встречу, отцепиться не сможешь, сам потом ещё обратно уехать захочешь. — Не захочу. Мне тебя всегда мало. Их разговоры всегда были такие. Немного флиртующие, дразнящие, с оттенком печальным и отчаянным. Они всегда вокруг друг друга в такие моменты на цыпочках ходили, не зная, какую карту следующим ходом выбросить, какую часть правды раскрыть, чтобы не так страшно было, чтобы не спугнуть противника по игре, но выиграть и приз свой получить. Только вот приз какой? Они ещё немного поговорили друг с другом, а потом Чифую часто зевать начал и Казутора отправил его спать. Чифую немного отнекивался, ворчал, но в итоге уступил. Мягкие и любящие «спокойной ночи» были сказаны, звонки отклонились. Сегодня Казутора сможет уснуть, потому что квартира нагрелась немного, не так холодно уже. Даже уютно чуть-чуть стало. Завтра приедет Чифую и завтра снова покажется солнце, даже если это будет ночь. *** — Эй, так нечестно! — Ты первый начал жульничать! — Чифую толкает правым локтем под рёбра Казуторы. Сегодня у первого выдался выходной. Это хорошо, потому что в такие дни они отдают всё своё время друг другу. Они могут играть в видеоигры, могут смотреть тупые фильмы с попкорном, просто ничего не делать, разговаривать до самого утра. Раньше (до выхода Ханемии) Чифую свои выходные не помнил. Он с вечера после работы вливал в себя бутылку какого-нибудь алкоголя, мог позвонить любой шлюхе, скитаться где-то по клубам, валяться на кровати в пьяном угаре; а потом утром будильник звонил и Чифую, как на каторгу, на работу, без новых сил, без какого-либо восстановления. Это всё заставляло ненавидеть этот мир ещё сильнее. Но с Ханемией всё как-то по-другому получалось. По-домашнему что ли. Он даже не пил, ему Казуторы обычно в такие дни утром кофе приносил. С зефиром, сиропом, чтобы уровень сахара в крови зашкаливал. Чифую так-то по американо, но, когда это выходной и когда Казутора для этого на улицу вышел — это его любимый кофе. Этот кофе как напоминание — день будет хорошим, спокойным, сегодня отдых вместе с Ханемией. Если это не седьмое небо рая, то что тогда? Казутора рядом тяжело вздыхает. Он проигрывает уже третий раз, на что Чифую ухмыляется и совсем неискренне по плечу хлопает, мол «не расстраивайся ты так». Проигравший должен помыть посуду, которая стоит в раковине уже с прошлого дня. Мацуно знал, что Казутора заведомо проиграл, ему с ним играть вообще не стоило. Он лучше в этом, а старший всё никак признать не может и берёт уже миллионный реванш. Казутора сам должен это знать, но не отчаивается, молодец. (А вот то, что Чифую обычно просто жульничает в этих играх, ему знать не обязательно. Казутора это редко замечает, что делает ситуацию ещё веселее). — Ну, что, Казутора-кун, вас ждёт одно очень важное задание на кухне. Думаю, вы готовы к его выполнению? — Так точно, Мацуно-сан! — одно из условий проигрыша, отчего у старшего зубы скрипят. А Чифую забавно, ему так весело. Казутора перепрыгивает через диван и идёт в сторону кухни. Слышится звук воды. Такая рутина очень приятная. Скажи ему про этом лет пять назад, он бы не поверил. Покрутил бы пальцем у виска. Как это ему быт с Ханемией нравится? Как это они настоящими друзьями стали? Как это он влюбился в Казутору Ханемию? За последний вопрос он бы сразу кулаком в лицо говорящего, чтобы в следующий раз с такой чушью к нему не лез. Он так-то влюбляться вообще на планировал, в никого. Но где он сейчас? Честно, не знает. Знает только то, что без Казуторы он больше нормально дышать не сможет. Что к нормальной жизни он без него точно не вернётся. Что без него загнётся в подворотне где-нибудь и выть долго-долго будет. Так что не забирайте никто Ханемию, иначе умрёт просто. Любит ведь. У него по этому поводу много всяких разных мыслей было, чего только не думал. Сначала он как-то за Баджи зацепился. У них у троих связь странная и разная была. Он за эту мысль цепкими пальцами держался, анализировал и по полочкам раскладывал. У Баджи и Ханемии своя история и такая, сука, уродливая. На ней на самом деле много замков висело, скрывая от любопытных глаз различные факты, которых для разъяснения очень не хватало. У Кейске не спросишь — не ответит, мёртвый ведь. У Казуторы тоже не спросишь — ему просто больно, Чифую знает это. А он для Ханемии не садист, он его вообще от всего такого уберечь хочет, самого под замками запереть. Они были одинаковые. Высокие, с волосами тёмными, с плечами своими широкими. Если передних светлых прядей не видно, сзади на Казутору смотреть, вот же он — Баджи — живой и тёплый совсем. Так бы точно Такемичи подумал, размышлял Чифую. А в детстве они вообще одинаково дурные и отбитые на всю голову были. Клетки мозга одни на двоих. Хотя, судя по их рассказам, там была лишь одна клетка. В какой-то момент Чифую подумал, что Баджи равно Казутора, Казутора равно Баджи. Вот и зацепиться за равенство захотел, за прошлое это, напоминающее ему Кейске. Но мысль эта была глупая и неправильная. В жизни такого равенства не существует. Они совсем разные. Казутора чуть ниже, чуть в плечах уже, оттенок волос светлее как-то. У Казуторы того безумия больше в глазах нет, он взрослый и довольно умный, мудрый. Родной. Чифую теперь считает, что, если бы он Ханемию просто в кафе увидел, просто познакомился где-то на улице вот с таким, как сейчас, влюбился бы точно. Поэтому прошлое он немного назад отбрасывает, не мешайся, говорит. Он Казутору просто без всяких привязок и зависимостей любит. Ну вот так глупо их судьба связала просто. Он Баджи-сана этого реально любил. По-детски только как-то. Он на него снизу вверх смотрел, как на горящую недосягаемую звезду. Баджи тоже любил Чифую, но смотрел, как на несмышлёныша совсем, с теплотой и заботой, как брат на младшего смотрит. А с Ханемией они на равных теперь, с одного уровня друг на друга глазами глядят. Это подкупает, это больше нравится Чифую. Поэтому он Казутору выбирает и к нему тянется. Простите, Баджи-сан. Мацуно аккуратно подходит к Казуторе сзади. Он переплетает свои пальцы около живота второго, укладывает свою голову на крепкую спину Ханемии. Несмотря на такие замечательные выходные, он всё равно чувствует себя ужасно уставшим. Тонный груз давит на его плечи, глаза непроизвольно закрываются. Казутора дышит спокойно и равномерно, это успокаивает. Ему бы улететь куда-нибудь на Гавайи и вместе с собой старшего захватить. Арендовать байк, гонять с ним вместе под палящим солнцем. Волосы Казуторы развивались бы на ветру, щекоча нос Чифую. Мацуно обнимал бы его также сзади, только ещё крепче, как будто от этого зависели их жизни. Им было бы весело, они были бы полностью счастливы. Не было бы мафии, группировок этих отстойных. Были бы только они, байк и их любовь. Ему так нравятся эти мечты, что пока отпускать их не собирается. Поэтому всё стоит, обнимает Ханемию. Чифую нравится, что тот не напрягается, не отодвигается, обнимать себя позволяет. Чифую не видит мягкую улыбку Казуторы. Это были их выходные, их спокойствие. Их время. (Которого было так мало). *** Плохие дни всегда были неожиданными. Их нельзя было предугадать, пытаться устранить, обойти, проигнорировать. Они просто случались. Обычно плохие дни начинались с ужасного настроения Чифую и упрямого Казуторы. Чифую был резок, немного агрессивен и мог неспециальным образом задевать Казутору, на какие-то больные точки надавливать. Вопреки некоторым ожиданиям, Ханемия себя в обиду не давал, также не давал потыкать собой. Он всё же повзрослел и теперь учиться выстраивать в себе личность. Эту личность он в обиду не даёт. Поэтому в ответ всегда сам огрызался, мог руками немного помахать, чтобы первого в чувства привести. Но в этот раз плохой день был не с подноса Мацуно Чифую, это злоба Казуторы долбила в дверь, чтобы быстрее открыли, чтобы пролить негатив в их квартиру. Когда Казутора был в плохом расположении духа, это всегда было похоже на холодный металл ножа, такой же равнодушный, но такой же смертоносный. — Мне кажется, что Чифую что-то скрывает, — Ханемия смотрит прямо перед собой, подносит очередную сигарету к губам. Его руки не дрожат, но они резки. Его лицо кажется спокойным, но брови чуть хмурятся, а челюсти немного сжимаются. Обычно голос Казуторы приятный, с нотками нежности и иногда беспокойства, когда дело касается Мацуно. Сейчас его голос будто из Антарктиды. Чифую неглупый, он понимает, о чём старший говорит. За несколько лет работы с Кисаки он научился хорошо обманывать людей. Говорить чуть-чуть правды, заправлять это большим количеством лжи. Научился говорить разными интонациями, чтобы люди могли верить всему, что он говорит. Чифую был хорош в этом. Он мог бы провернуть это с Казуторой, но как можно смотреть в эти любимые глаза и нагло врать? Себе бы он этого простить не смог. — Откуда ты узнал? — Казутора хмыкает. То, что он не скрывает этого — хорошо. Смогли сэкономить время выяснения правды и чуть-чуть нервных клеток Казуторы. — Собираясь работать с Наото, тебе надо было бы предупредить его, чтобы меня в это не впутывать. Я даже удивился, что ты этого не сделал. Не похоже на тебя, — стряхивая пепел, говорит Казутора. Он видит в глазах младшего удивление и злость. Теперь Чифую явно недоволен, он забыл упомянуть такую маленькую вещь, но такую нужную. Глупый Мацуно. Просчёт, который дорого ему обойдётся. Он уставший с работы, Казутора в ярости, это точно. А он просто хотел прийти домой, выпить, лечь спать. Вечер обещает быть интересным. — Понятно. Как же глупо было забыть про это, ты прав, — они выходят из балкона. Казутора прислоняется к барной стойке, скрещивает руки перед грудью и ждёт своих объяснений. Если он их не получит, польётся чья-то кровь. Так, совсем чуть-чуть, в воспитательных целях. Один с руки, другой с ноги. — Слушай, Ханемия, давай ты не будешь в это влезать, хорошо? Я как-нибудь сам справлюсь. — Не ты ли мне говорил, что хочешь вернуть старую Тосву и что я тебе должен в этом помочь, а, Чифую? Забыл? — Говорил. Забираю эти слова обратно. Чифую не сомневается в Казуторе, он бы правда помог, только вот его отношение ко второму порядком изменилось. Сейчас он просто не хочет Ханемию втягивать в сомнительные действия. Он сначала должен сам во всём разобраться, а потому уже думать — надо ли Казутору в это втягивать. Его безопасность теперь превыше всего. Это просто, когда человека любишь, его ото всякого дерьма уберечь хочешь. — Я бы хотел, Чифую, чтобы ты мне доверял, чтобы мы с тобой напарниками стали. Получается, что ты меня просто за борт выбрасываешь, — Мацуно видит, как у Казуторы руки чешутся и что слова эти ядовитые для него с трудом даются. Он, наверное, думает, что Чифую не верит в него. Глупый, очень глупый Казутора. — Блять, я просто голову твою дурную уберечь хочу, понятно?! Беспокоюсь за тебя, так это называется, забочусь. А ты, как дебил, сам себя под прицел поставить хочешь, — он уже к Казуторе вплотную подходит и почти для удара замахивается. Чувствуешь, что тебя ударить хотят? Бей первым. Только вот его руку быстро перехватывают и наверху с неимоверной силой удерживают. — О себе, блять, позаботься, мать-тереза хренова, — Казутора эти слова выплёвывает прямо в лицо и к себе ближе тянет. Ханемия сейчас в своей голове миллионы идей продумывает. Как этого человека убедить, чтобы в эту хрень один не ввязывался? Как ему показать, что он не один и что его поддержат и помогут? Даже, если это с целью безопасности старшего, ему плевать. Ему плевать, если смерть ему в затылок дышать будет, главное быть рядом с Мацуно и пули в руки подавать. Ему от этого мира больше нахрен ничего не надо. Он — с ним, за него, для него. Ответ только один вырисовывается, криво так, но правильный и двоим, видимо, необходимый. Возможно, они потом пожалеют об этом. Их губы соединяются, сначала небрежно так, не понимая, что происходит. Они отчаянно цепляются друг за друга, зубами сталкиваются, как звери дикие соединяются. Чифую, кажется, с начала вообще не понимает, что происходит. До него только через несколько секунд доходит, что его сам Казутора Ханемия поцеловал, первым, с желанием. От этого у него подкашиваются колени, изо рта выскальзывает удовлетворённое мычание. Его руки больше держать не нужно, и он ими отчаянно за лицо Казуторы схватывается. Да! Да! Да! Это всё, чего он хотел. Это его лучший сон в реальности, самая прекрасная фантазия. Пусть поцелуй этот немного с животной ненавистью, с отчаянием в грудной клетке, но всё ещё поцелуй. Жаркий, мокрый, с языками сплетающимися. Казутора ладонями широкими под футболкой забирается, губу нижнюю чуть-чуть прокусывает. Он хочет сделать больно Мацуно. Он хочет сделать счастливым Мацуно. Взаимоисключение. Как и их отношения в принципе. Он ниже спускает свои руки, по ягодицам проводит и под бёдра подхватывает. Чифую инстинктивно за спиной лодыжки скрещивает. — Трахни меня, Казутора. Казутору дважды просить не надо, у него крышу от этого хриплых букв сносит. Он идёт в комнату Чифую и мягко того на кровать укладывает. Мацуно тянется к нему снова, и они целуются. Долго, интенсивно, исследуя рты друг друга. Ханемия уже забыть успел, как это целоваться, а что это так охуенно может быть и вовсе не знал. Они немного замедляются, смакуют разгорячённые губы, руки в беспорядке скользят по телам. Казутора отстраняется, на что Чифую недовольно вздыхает, но ответить тому на это не даёт, потому что всё его лицо маленькими и короткими чмоками покрывает. О, как он этого хотел. Вот так по носу этому ровному, по щекам этим розовым и немного смущённым, по векам нежным. Он спускается чуть ниже к подбородку острому, ведёт к мочке уха, присасывает. От стонов младшего ведёт и тяжёлый узел затягивается где-то внизу. Скользит по ключицам, пока руки приподнимают футболку, по соскам гладит, чуть-чуть сжимает, рёбра пальцами пересчитывает. Ему нравится чувствовать это тающее тело под ним. Это похоже на ёбаный подарок всей его жизни. Младший своим членом трётся, требует большего, стонет жалобно. Сопляк. Охуенно горячий сопляк. Языком по соску, прикусывает, Чифую от удовольствия кричит. Ему бы телефон сейчас достать и записать на диктофон, а потом слушать на репите, чтобы кончать по сто раз на дню. — Ты как ёбаное искусство, — шепчет Ханемия, оставляя мокрые поцелуи на животе младшего, со шнурками на спортивных штанах играется. Второй извивается, за руки старшего цепляется и мечтает, чтобы это никогда не прекращалось. Чифую пытается понять, что говорит Казутора, но в голове так пусто. Он просто хочет, чтобы его сейчас выебали, ничего живого от него не оставили. Он тянет на себя Ханемию. Ему так нужно чужие губы ещё раз на своих почувствовать, чтобы понять, что это реальность, а не галлюцинации. Мир не может быть так хорош. Он спину Казуторы чуть царапает, татуировку тигра вылизывает, отчего у второго адамово яблоко дёргается, оставляет чуть заметную отметину. Смотрит на неё и довольно так улыбается. Казутора на это лишь шипит и уголками губ тянет. У него завтра встреча с Сейшу была. Маленький ревнивый засранец. Наказать бы. Мацуно резко на живот переворачивают, всем весом наваливаются. Он скулит, когда чужой член по его ягодицам проскальзывает. Ему это нужно. Прямо сейчас. Комнату наполняют звуки рваных вдохов, простыни сминаются под двумя жаркими телами. Громкие стоны от невыносимых ласк и касаний. Казутора наслаждается этим всем. Видом, где Чифую полностью отдаётся Ханемии, когда его спина выгибается от прикосновения к давно ставшему члену. Казутора думает, что хочет остаться здесь навечно. В комнате, где Чифую голый, раскрасневшийся, стонущий его имя, прося большего. Он уже растягивает его тремя пальцами, когда Чифую выпаливает: «пожалуйста, пожалуйста, мне это нужно». Перед глазами пелена похоти, разврата и огромного желания. Казутора так хочет его сейчас, до боли внизу. Ему хочется жёстко, грязно, унижающе, с оттягиванием волос. Ему хочется нежно, мягко, медленно, с поцелуями на внутренних сторонах бёдер. Ему хочется Чифую. Но он так хочет младшего ещё немного подразнить, потянуть время, отомстить за всё дерьмовое поведение Мацуно. Он хочет быть безжалостным. — «Пожалуйста» что, Мацуно? — Казутора убирает пальцы и хмыкает. Разочарованное лицо Чифую стоит всей выдержки. — Где у тебя тут презервативы? Чифую на это лишь улыбается и качает головой, Казутора вопросительно приподнимает бровь. — Я чист, если ты тоже, то волноваться не о чём. Я только и мечтаю о том, чтобы ты наполнил меня. Ох, как красиво будет смотреться вытекающая сперма, правда, Ханемия-кун? Давай, трахни меня, Тора. Лицо Чифую — это само воплощение дьявольского искушения. Он принял игру Казуторы, поэтому выпаливает эти непристойные слова. Ханемия никогда бы не подумал, что такое будет подпитывать его возбуждение ещё сильнее. На колени и трахать. Толчки ритмичные, выбивающие воздух из лёгких. Чифую под этот ритм подстраивается и так красиво и по-блядски бёдрами двигает. Он спиной прижимается к груди Казуторы, поворачивает голову в поисках губ старшего. Они целуются, прерываясь на стоны, потом его затылок падает на плечо Ханемии. Им обоим так хорошо, так охуенно. Казутора носом проводит по волосам Чифую, целует ушные раковины и томно, дразняще выпаливает: — Ты так хорошо справляешься, Чифую. Такой хороший, такой прекрасный для меня, — попутно скользит руками по груди младшего и обхватывает изнывающий член. От этой похвалы Чифую только стонет громче и сжимается сильнее, отчего Казутора, как тигр настоящий рычит. Ему кажется очаровательным, что у того, видимо, слабость к похвале. Но это никогда не была игра в одну сторону, они всегда были на одном уровне, пытаясь переиграть друг друга. — Твой член был создан, чтобы трахать меня, Тора, — последний слог смешивается с очередным стоном, потому что от таких слов Казутора начинает сильнее вбиваться в Чифую, попадая прямо по простате. Мацуно в ответ подпрыгивает на его члене, как настоящая порноактриса. Ханемия чувствует, что младший сейчас придёт, поэтому начинает двигать руками в такт толчков. Его бы сейчас просто к кровати головой прижать и бездумно толкаться, но, в первую очередь, ему хочется насладиться теряющим себя Чифую. Доставлять ему неимоверное удовольствие, смотреть, как он кончает, чувствовать его сперму на своих пальцах. — Я… сейчас… — Чифую не успевает договаривать, потому что Казутора перебивает его. Ему ещё чуть-чуть хочется побаловать Мацуно похвальными словами. — Ты даже представить не можешь, как ты прекрасен, когда находишься на грани оргазма. Такой замечательный, нуждающийся, — он ускоряется ещё немного, чуть-чуть приподнимается на коленях, меняя угол для проникновения. Чифую приходит с протяжным стоном, что-то напоминающее «Казу» на устах. Его тело обмякает, и он тупо падает на постель, чуть приподнимая свои бёдра для Ханемии. Это зелёный флаг и Казутора просто начинает втрахивать Мацуно в постель, гоняясь за собственным освобождением. Он глухо стонет, удерживая Чифую по бокам. Он чувствует горячую жидкость, наполняемую Чифую, выскальзывает, чуть дрожа после оргазма. Пусто, яркие лампы лопаются перед глазами. Нервозность и напряжение спадают с его плеч. Казутора давно не чувстовал себя таким свободным. Он падает рядом с Чифую. Они лежат в тишине некоторое время. Казутора утыкается носом куда-то в грудь Чифую, пока с его волосами играются. По ним проводят пальцами, развязывают запутавшиеся участки. Спокойно и расслабляюще. — Ты прав. Сперма, вытекающая из тебя, — это красиво, — на это Чифую мило хихикает. — А ты классно ебёшься, — дальше Чифую молчит, но судя по тишине, это не всё, что он хочет сказать. — Мне давно ни с кем не было так хорошо, Казутора. Всё, чего я хотел когда-либо, сейчас со мной. Ты. Ты был мне так нужен. Моё самое большое желание в этом ёбаном мире. На это Ханемия тяжело сглатывает. Ему кажется, что это жестоко. Он приподнимается с груди Чифую, откидывает спину на изголовье кровати, прикуривает сигарету. Чифую заботливый, Чифую знал, что он после такого затянуться захочет. Только вот после чего именно? После секса? Или после слов этих? — Нельзя быть таким лжецом, Мацуно. Чифую знает, о чём думает Казутора. Это действительно больно. Призрак прошлого всегда будет следовать по их пятам, сколько не убегай. — Я понимаю, о чём ты думаешь. Я любил Баджи и всегда буду любить его, но с тобой всё как-то по-другому выходит. Любовь к Баджи одна, а к тебе совсем другая. Взрослая, осознанная. Кейске был моей первой любовью, а с тобой… — Чифую запинается и уводит взгляд в сторону, — с тобой я хочу, чтобы мы построили то, что станет для меня последним и настоящим. Я хочу выбрать тебя и всегда буду хотеть этого. И тут встаёт другой вопрос, Казутора. Не знаю, в курсе ли ты, но Баджи был так похож на меня в этом вопросе. Он тоже всегда был за тебя и готов был следовать по твоим пятам. Я знаю это, я видел и чувствовал каждый грёбаный раз, как она ставил тебя на первое место. У вас это было взаимно, хоть я и не знаю всей истории. Выберешь ли ты меня в этот раз? — Мацуно поворачивает голову в сторону Ханемии. Его дыхание, кажется, остановилось. Ему бы не очень хотелось, чтобы его сердце сейчас разбили на куски. — Как думаешь, в этом вопросе есть вообще смысл? — Казутора тушит сигарету об пепельницу и садится на край кровати. Руками находит свои вещи, идёт в сторону двери. Он не отвечает на вопрос младшего, тонко ходит по грани. Ему просто нужно побыть сейчас одному и подумать над их взаимоотношениями. Они с Кейске были очень близки. Он буквально был тем человеком, который не использовал его, не искал выгоды, ему с ним просто было весело и хорошо. В его глазах всегда была искренняя и чистая любовь, забота, преданность. Иногда для Казуторы это было слишком. Он боялся, что в какой-то момент всё это окажется лишь игрой и его опять оставят одного. Один раз ему так показалось, и он поплатился за это сполна. Будь Кейске жив, как бы сейчас обстояли дела всей Тосвы? Были бы они друзьями? Что было бы с Баджи и Ханемией? Перешли бы они на другой уровень отношений? Теперь во всех этих вопросах нет ни одного смысла. Он отсидел в тюрьме, живёт с Чифую. Они с ним только что занялись сексом. Лучшим, которым был у Казуторы. Его руки, тело, губы. Как это можно просто выбросить в мусорную свалку и сделать вид, что ничего не было. На самом деле Казутора был жадным, он готов выпить Мацуно до дна, ни оставляя никому больше. Его слова теперь теплом отдаются в его теле, мурашками покрывая спину. В этом был смысл. Выбирать Чифую, когда сам Мацуно выбирал его. Похоже на грёбаную сказку. — Но перед тем, как ты ляжешь спать, я бы хотел сказать тебе одну маленькую вещь, Чифую. Все последние месяцы ты не выходишь из моей головы и мне кажется, что ты просто обвёл меня вокруг своего пальца. А теперь, спи, Мацуно. Вот такими были Чифую и Казутора. Миллионы недомолвок, резкие истины. На следующий день всё, как всегда. Кроме вечера. Чифую вновь приходит злой, агрессивный, в его глазах тонет ненависть. Он просит выебать его до потери сознания, до дрожи в коленях. «Заставь меня забыть лица этих уёбков». Так получается, что Казутора прижимает Мацуно к холодильнику, жмёт руками бёдра, удерживая их на месте. От пальцев на фарфоровой коже остаются яркие отпечатки. Это выглядит красиво и захватывающе, потому что Ханемии льстит мысль, что данные отметины ещё день будут напоминать младшему, как его Казутора трахал грязно, как подростка, не дойдя до кровати, вот так просто на кухне. — Притяни меня за волосы, Казутора-кун. Казутора-кун рычит и проходит ладонью по бритому затылку младшего, на пробу тянет пальцами концы волос, а потом сильнее тянет пряди, отчего Чифую запрокидывает голову. Казутора тянет так, что и держаться теперь не нужно. Он сейчас не принадлежит себе. Он принадлежит горячему члену внутри себя, который безжалостно проникает глубже, принадлежит большим ладоням, одна из которых держит за волосы, другая же находит его горло, чуть сильно сжимая. Ему так охуенно, так хорошо. Он отдан Казуторе, его силе, его телу, всему ему. Он знает, что не упадёт, что его удержат, грубо трахнут, как ему нужно. Он близко, хрипло шепчет «Тора», срываясь на скулёж. Еще, ещё, ещё, ему нужно ещё и он освободится. Он хочет, чтобы белая пелена накрыла глаза, а в ушах шумело от оргазма. Он так близко, когда язык старшего проходит по загривку, когда рука на горле сжимается еще сильнее, его спина прогибается, чтобы член был глубже-глубже, еще глубже. Пожалуйста! Пожалуйста! — Умоляй, Чифую, — шепчет Казутора, когда его одна рука отпускает волосы, находит его ягодицу, чуть сжимает. Слышится шлепок, Чифую стонет ещё громче. — Такая красивая, такая хорошая и грязная шлюха. Кончишь для меня? Его голос томный и такой низкий. Ещё один шлепок раздаётся по комнате. Все эти звуки: хлюпающие, шлёпающие, возбуждённые стоны, тихое рычание Казуторы сводят с ума Чифую. Ещё чуть-чуть. — Да! Да! Я так хочу этого, Ханемия. Дай мне, пожалуйста. Пожалуйста! Для Чифую это слишком, слишком хорошо и так прекрасно. Рука на горле сжимается ещё сильнее, что кислорода почти нет. Он ничего не понимает, не осознаёт, где он. Он знает только то, что Казутора охуенно ёбется и его член так хорош. Мацуно слышит: «Давай, Чифую, ты заслужил это. Кончай». Чифую потерялся. Он в мире, где нет никого и ничего, кроме удовольствия и сжимающих и горячих рук Казуторы, и он не хочет возвращаться в жизнь, где есть его квартира, где есть Токио и какие-то гопники. Он кончил, даже не прикасаясь к своему члену. Ему так хорошо, что звёзды расплываются перед глазами. Но Казутора не прекращает, он чуть-чуть останавливается, замедляет ритм, переходит на более короткие толчки, не выходя из Чифую. Это кажется для Мацуно слишком, он дёргается, капли слёз выступают на его щеках от перевозбуждения. — Тора, я не могу, это слишком, — Чифую скулит, рука сходит с его горла, и он упирается потным лбом об холодную поверхность холодильника. — Ты можешь, ты можешь принять это, ты же можешь быть таким хорошим для меня, Чифую, правда? Сможешь прийти еще раз, дорогой? — Казутора мурлычет, руками обхватывает талию. (Он так наслаждается эти видом разбитого, дрожащего Мацуно. Он восхищается этими мокрыми щеками от слёз. Он сходит с ума от того, как его член скользит внутрь, как они соединяются и становятся одним целым). Всё что может делать Чифую это быстро-быстро кивать, шептать что-то похожее на «да, да, я могу быть таким хорошим для тебя». Волна возбуждения вновь проходит по его телу, когда руки нежно скользят по его груди, касаются его сосков, чуть щиплют их, прокручивают. Он еле слышно стонет. Мягкие поцелуи сыплются на его чувствительную шею, спину. Этот вес тела Казуторы, когда он прижимается чуть ближе, когда его член всё ещё продолжает вбиваться медленными толчками — уносят его за грань реальности. Кажется, он сорвал голос, Чифую лишь возбуждённо всхлипывает, требуя ещё и ещё. «Такой ненасытный» слышит он позади себя. В один момент его переворачивают и тянут ко столу, приподнимаю под бёдра, надёжно хватая за задницу. Мацуно чувствует, как слизывают его слёзы с щёк, как ему шепчут что-то милое и приятное, как хватают его руку и переплетают пальцы с чужими. Ритм ускоряется, толчки становятся более размашистыми. Чифую чувствует, как оргазм вновь накатывает на него. Почти одновременно они кончают. Чифую тяжело выдыхает, опрокидывается спиной о стол. Он сейчас слишком тяжёлый. Он не принадлежит своему телу, он где-то на задворках космоса. Его разложили на маленькие части, он даже не помнит, кто он такой. В реальность его возвращают руки Казуторы, которые тащат его в неизвестном направлении. Он не смыслит, когда его сажают на что-то твёрдое, он слышит только звук воды. Оу, он решил набрать воды в ванную. Это такая хорошая идея. С него снимают футболку и собирают его отросшие волосы в маленький хвостик. По бёдрам стекает жидкость, она остыла и очень липкая. Но ему так нравится быть наполненным спермой Казуторы. Это как-то извращённо, думает Мацуно, но это очень приятно чувствовать остатки их сумасшедше проведённого времени. — Сможешь сам залезть в ванную? — Чифую едва кивает. Когда Казутора двигается в сторону двери, Мацуно перехватывает запястье второго. — Не хочешь полежать вместе со мной? Так они оказываются прижатыми друг к другу в ванной. Ханемия медленно втирает в бёдра Чифую гель для душа, пока второй лежит на его груди, запрокинув голову на плечо. Тихо, хорошо, спокойно. — Спасибо, Казутора, это то, что было нужно. Ты замечательный. Мацуно знает, что совершает огромную ошибку, потому что уверен, что в итоге никто не выиграет, они оба проиграют. Их чувства медленно будут развеиваться пеплом меж пальцев. Они будут стараться ухватиться, склеить, зажечь вновь — всё будет тщетно. Он уверен на все сто процентов. Будь Чифую умнее или глупее, он бы не приблизился к Казуторе даже на миллиметр, он бы не смотрел на него, не целовал, не обнимал, пальцы пластырями бы не склеивал. Ему бы в лучшем случае издалека за этим тигром наблюдать, выпивать стопку за стопкой и забываться. Но он был просто человеком, со своими мечтами, желаниями, был немного собственником, немного жадным. Он так хотел, так желал получить всё то, о чём мечтал. Чифую только вот уверен, что отдых вместе с Казуторой он не получит, на Гавайи с ним не съездит, да и прижиматься на байке не будет. Он теперь заинтересован в Наото, наверное, старая Тосва болью проходит по телу, вот и отпустить не может. Он эгоист и всего на свете хочет: и старую банду свою и Казутору счастливого. Мацуно знает, что жизнь-сука ему этого вместе не даст. (Мацуно не знает, что жизнь самая последняя на свете шлюха. Она над ним смеётся громко и заливисто). *** Кажется, время отмотали на полгода назад, потому что «дым медленно рассеивается, сигарета тлеет между пальцами, солнце садится между высотками, забирая последние лучи дня; губы Чифую соприкасаются с чужими». Только сейчас Казутора отвечает и так мягко проводит языком по верхней губе. Его руки нежно скользят по спине младшего, притягивая ближе. Тогда у Мацуно настроение было ни к чёрту, плакать хотелось от тяжести мира и от отстранённости Ханемии. Сейчас же на удивление спокойно и так хорошо, словно всё этим и закончится — балкон, сигарета, закат и губы Казуторы. Серёжка позвякивает от небольшого ветра. Вот только плечи у старшего напряжённые и брови нахмуренные. Его что-то беспокоит. — Не ходи на работу завтра. — Я не могу, завтра собрание, я должен присутствовать. Казуторе бы Чифую к кровати привязать, на цепи посадить и не отпускать никуда. Чувство такое, что Ханемия завтра всё проебёт. Не нравится ему это. Они пока оставили вопрос с Наото, наслаждаясь в эти дни друг другом. Они не говорили о работе, не спорили. Мацуно взял несколько выходных, они сегодня приготовили вместе ужин. Они много смеялись, целовались, смущённо друг на друга глядя. В это было сложно поверить, но это было. С нежными руками, мягкими улыбками, с головой Чифую на плече Казуторы, пока тот читал вслух. Ночью они как-то по-особенному нежно трахаются. Нет, неправильное слово, грязное и грубое. Занимаются любовью? Так это называется? Потому что Чифую сверху так прекрасен, он своими нежным взглядом на Казутору смотрит, потом мягко-мягко его родинку целует. Он сам выбирает ритм, медленно покачивается и шепчет о том, какой Казутора красивый и хороший. От этого глаза закатываются и чуть сильнее пальцы бёдра удерживают. В эту ночь, в этот интимный момент, когда два человека предоставлены друг другу, когда они наслаждаются этим и ничего больше нет — Чифую думает, что сказать бы такое нужное им «люблю», но страшно как-то. Вдруг он отпугнёт Казутору? Вдруг слишком рано? Подождать немного? Но так хочется, оно из глотки почти лезет, но младший сдерживается и мычит лишь что-то не понятное. Трус? Возможно. Будет ли у него шанс сказать это боль- нужное «люблю»? Нет. Просчёт, Мацуно Чифую. Раз, два, три, пуля летит прямо в лоб. Казутора оказался таким умным, просил же не идти на работу. Чувствовал видимо, но чего жалеть-то теперь, да, Чифую? О, Баджи-сан, ты чего это тут? Так давно с тобой не виделись. Слушай, так много чего тебе рассказать надо. Представляешь, я Ханимею Казутору люблю? Охуеть, да? Сам не знаю, как получилось так. Жаль, что сказать не смог, умер считай. СЕЙЧАС. Казутора пустой. Опять сломанный, теперь уже точно не починить. Его грузовиком переехало буквально, какая тут реконструкция? Так, на помойку только, со счастьем его вместе. Чифую не придёт и пластырями на заклеит, не накормит, спать не уложит. Пёс бездомный. Почти мёртвый. Внутри призраки и звенящие пропасти. Рядом с мёртвым Баджи Мацуно стоит и так ярко лыбится. Въебать бы обоим и спросить, хули они сдохли, а его одного оставили. Раз, два, три, четыре, пять — Казутора идёт Майки искать.