Объятия в феврале.

Честно сказать, Ранпо во многом не понимал Эдгара даже не смотря на то, что жил с ним в одной квартире уже как год. Например, Эдгар предпочитал работать ночью, а днём спать, в то время, как сам Эдогава являлся жаворонком, каких свет не видывал. Ранпо часто заставал его по ночам возле стола, сгорбленного в три погибели, в окружении семи чашек из-под кофе (как можно пить эту бурду без сахара?), в состоянии «оно само не сдохнет — добейте пожалуйста». — И почему ты опять не спишь? Три часа ночи, По-кун. Пожалей себя и ложись в постель. — лёгкий, нежный и невесомый поцелуй в шею, осторожно отодвигая спутанный хвостик, заставляет писателя вздрогнуть, оборачиваясь к Эдогаве. Под глазами мешки (что ни капельки не удивительно), рука с пером трясётся, а взгляд под длинной чёлкой такой зашуганный, что Накаджима со своими телячьими глазками молча курит в сторонке. — Рампо, я не могу, мне нужно дописать всего две страницы и... — А потом всего главу, всего лишь заголовок, всего лишь дописать вступление… Я тебя слишком хорошо знаю. Пойдём спать. — перебивает детектив, непреклонно хватая англичанина за руки и заставляя его положить-таки перо на стол. — Пошли! Эдгар сдаётся, со вздохом поднимаясь и охая, когда затёкшая спина и ноги отдаются в его теле гулким эхом. Рампо гасит настольную лампу и ведёт По за собой, как маленького, медленно проходя по ночной квартире длинными, прямыми коридорами (Аллан постоянно бился головой и ногами о всякие поверхности в силу забывчивости, так как элементарно не мог запомнить, куда накануне переставил стул, из-за чего в темноте ему обязательно требовался провожатый в лице Рампо). Когда уже в спальне Эдгар собрался плюхнуться на кровать и забыться хрупким, прерывистым, беспокойным сном, Рампо остановил его, осторожно схватив за руку; — Спать в одежде вредно и неудобно. Пожалуйста, По-кун, разденься. Побереги здоровье. Эдгар снова глубоко вздохнул и принялся медленно расстёгивать жилет, предварительно сбросив пиджак. Когда с жилетом было покончено, Аллан взялся за рубашку, пытаясь непослушными, уставшими пальцами, расстегнуть маленькие пуговицы. — Знаешь, я никак не могу понять… — сказал Рампо, протягивая руки к платку на шее мужчины. — Ты всё время ходишь, как чёртова капуста. Скажи честно, тебе не жарко? Я бы уже с ума сошёл, вчера в Агентстве было плюс двадцать! Батареи шпарят, как проклятые... — Мне зябко. — коротко ответил писатель, опуская голову. Причина совсем иная, но Эдогава тактично молчит. Тяжёлая, плотная рубашка падает на пол, и обоим абсолютно все равно на то, что завтра её снова придётся гладить. Почему-то оба, не смотря на сонливость и усталость, не спешат двигаться с места. — Эдгар. — шёпотом зовёт Эдогава, продолжая неотрывно смотреть на выпирающие ключицы писателя. — Да?.. — Твоё тело очень красивое. Молчание. — Это неправда. — едва слышимым шелестом раздаётся в ответ. Рампо тихо и аккуратно поднимает руки, медленно прикасаясь к щекам Аллана. Не смотря на преувеличенные медленность и аккуратность, Эдгар предательски вздрагивает, когда детектив приподнимает густые, тяжёлые волосы, чтобы посмотреть По в глаза. Руки Рампо моментально нагреваются — вспотевший лоб намочил и нагрел волосы, а сам Эдгар в своей «капусте» чуть ли не добела нагрелся. — Ты красивый. — уверенно заявляет Рампо. — У тебя невероятно красивое тело. — Я очень тощий и нескладный. У меня торчат рёбра. — Ты отказываешься есть. Пьёшь много кофе. Почти не спишь. Поэтому ты такой худой. Мы справимся с этим. — Родимые пятна. Они отвратительны. — Это твоя изюминка. Я готов расцеловать каждое твоё родимое пятно, родинки, веснушки и шрамы. Мы все индивидуальны. Я тоже не так красив, как могло бы казаться на первый взгляд. — Нет! — моментально вскидывает голову Эдгар, начиная предательски паниковать и загораясь болезненным румянцем. — Ты — самый красивый из всех, кого я знаю! — У меня очень хрупкое тело. Просвечивают капилляры и вены, отдают синевой на фоне белой кожи, ведь я не загораю. Это ужасно выглядит. — Это… нет! Это прекрасно! — начинает спорить По, беспокойно хватая руки Рампо в свои огромные ладони и понемногу начиная трястись, словно лист на ветру. — Это великолепно, это просто волшебно выглядит! Ты красивый, прекрасный, ты, ты… Ранпо по-доброму усмехается, когда дрожащие руки писателя тяжело опускаются ему на плечи. Детектив хитро щурит глаза, опуская голову на грудь мужчины: — Пожалуйста, будь также уверен в своей красоте, как уверен в моей. Иначе, я очень сильно начну на тебя обижаться. Эдгар сжимает кулаки, а после вздыхает. Да. Рампо его подловил. Снова. По мягко, но настойчиво толкает партнёра к не застеленной кровати — как правило, заправлять её обоим было настолько критически лень, что приходилось играть на камень-ножницы-бумага, чтобы соблюдать хоть каплю порядка в спальне. Подхватив детектива под рёбра, Аллан повалил его на огромную пуховую кровать и тяжёлые перьевые подушки. Даже в вопросах сна Эдгар предпочитал винтажно-средневековый стиль. Длинные узловатые пальцы потянулись к просторной ночной рубашке и за несколько секунд все пуговицы оказались расстёгнуты. Эдгар, тяжело дыша и роняя капельки пота на оголённую грудь детектива, опустился к выпирающим белым ключицам и аккуратно прикусил левую, сразу же начиная водить по розовому укусу шершавым горячим языком. Детектив издал тихий полустон-полувздох и расслабленно расплылся в улыбке. В сексе Эдгар был максимально нежен, но в то же время горяч и оригинален, что, собственно, Рампо в нём и нравилось. Он всегда очень тщательно относился к гигиене и безопасности самого Эдогавы — краснея и заикаясь, консультировался в секс-шопах насчёт качественной смазки и презервативов, часто спрашивал у самого Рампо насчёт его комфорта, раз в месяц обязательно пил с ним курс антибиотиков для кишечника. Такая тщательная забота льстила не хуже самого хорошего и вкусного торта, что конкретно для Рампо значило очень и очень много. Медленно прочерчивая тропинку от ключиц до груди, англичанин заострил своё внимание на сосках парня и взялся старательно ласкать их ртом по очереди. По телу Эдогавы прокатилась сладкая судорога возбуждения и он, в нетерпении, запустил руку в нижнее белье Аллана. Ах, да. Защита. Оба в порыве страсти нередко забывали об этой маленькой детали. Вообще, Рампо, привыкший быть с самим собой максимально честным, чётко понимал, что он, как минимум, слишком сильно нуждается в постоянных прикосновениях и далеко не каждый человек может вытерпеть его чрезмерный тактильный голод. Ему постоянно были нужны объятия, прикосновения к рукам, поглаживания по бокам, спине, голове и так далее, по всему телу, не считая лицо — лицо он позволял гладить только Эдгару и то, очень нежно и медленно. В остальные моменты лицо можно было только целовать — опять же, исключительно Аллану и, может быть, директору с Йосано. Остальным это запрещалось категорически. Когда с защитой было покончено, Рампо несдержанно опустил ладонь на пах Эдгара и принялся старательно водить по нему рукой, принося писателю удовольствие. По спальне прокатился глухой полу-рык, полу-стон Аллана. — Сделай меня сегодня своим самым лучшим творением… Фраза, прошетанная Рампо на самый краешек уха писателя, заставила обоих заново испытать возбуждение. Эдгар, за свою не особенно долгую жизнь, чётко осознал две вещи. Первая: он всегда был и будет хронически болен телом. Постоянные скачки температуры, то выше положенного, то ниже, частое головокружение, мигрень и сильная хроническая усталость. Вторая вещь: он болен психоэмоционально и у него не всё в порядке с головой. Скачки настроения были резкими и нестабильными — в одну минуту он абсолютно спокоен и даже воодушевлён, а в другую уже сидит в глубокой апатии, до боли кусая губы и ковыряя до крови руки. Спектр его эмоций был максимально узок, он не умел раздражаться или злиться — в общей сложности, полностью был развит только раздел апатичных и депрессивных эмоций, которые с каждым новым скачком закапывали его всё глубже и глубже, в самые низы отвратительного душевного состояния. Единственный человек на всём белом свете, который умеет вытаскивать его с этого дна, сейчас лежит под ним, Эдгаром Алланом По, ласково приобнимая за костлявые крупные плечи одной рукой. Рампо был тем самым человеком, с которым Эдгар учился испытывать каждую новую эмоцию живо, натурально, в полную силу. Яростная, клокочущая зависть, обжигающий гнев, страх, разливающийся по вздутым венам жидким стеклом. Искреннее восхищение, одуряющее счастье, настоящая, идущая из самого сердца радость, ощущение адреналина, который ударял в голову каждый раз, когда у Эдогавы хватало смелости на очередную сумасшедшую идею. Любовь. Эдогава умел любить так, что сердце каждый раз от его настоящей любви сжималось, не веря, что его, завистливого и мелочного, могут так искренне обожать и ласкать. Рампо именно обожал — смотрел со своего невысокого роста с такой слепой, всепоглощающей любовью, с таким честным и преданным обожанием, с таким безграничным и необъятным счастьем, что на весь мир хотелось кричать, что хотелось отдать всё этим невероятным, любящим глазам — подарить всего себя, утонуть в них, отдаться им полностью и безвозвратно, не оставить себе ни единого кусочка. И никогда в жизни об этом не пожалеть. — Давай, Эдгар… Давай!.. — хрипло шепчет Эдогава, зажмуривая свои невероятные зелёные глаза. И Эдгар отдаёт. В каждый нежный, осторожный толчок он вкладывает что-то новое, что-то, что беспрепятственно дарит, по своей воле, полностью опустошая себя и совсем об этом не задумываясь. Он отдаёт свою грусть. Отдаёт своё одиночество, холодное, бесприютное, пугающее. Одиночество ночей, которые он провёл, вспоминая о Рампо в пустой пыльной комнате, сжавшись в тугой комок, мокрый от слёз и дрожащий от страха, что его никогда не признают. Отдаёт свою боль, которая кошками скребла его душу, когда его мало того, что не признали — даже не узнали, не вспомнили, словно бы в жизни Рампо, тогда, давно, он был чем-то мимо проходящим, не нужным, абсолютно пустым и не имеющим смысла. Отдаёт свои слёзы, пролитые в секунды, когда ему казалось, что всё кончено. Слёзы, упавшие с щёк, когда ему показалось, что он, Эдгар Аллан По, убил его, Эдогаву Рампо, закрыв в своей книге навечно. Слёзы, которые упали на волосы Рампо, когда Эдагар, в порыве счастливого безумия, обнял его, сгребая в своих огромных, уродливых, покрытых родимыми пятнами костлявых руках. Он отдаёт своё тело. Дарит свой огромный рост, от которого не было и не будет никогда настоящей помощи. Дарит все углы и косяки о которые ударился, все перекладины и низкие потолки, все ветки и ленточки, в которых запутался и которыми чуть не выколол себе глаза. Отдаёт Рампо свои ноги — длинные, мускулистые, но тяжёлые, медленные, будто бы никогда не желающие никуда идти. Отдаёт все тротуары, по которым однажды прошёл, все дороги, на которых до мозолей стоптал ступни, каждый пригорок, на который с трудом забрался и каждый овраг, в который оступился. Он отдаёт Рампо Эдогаве абсолютно всё, всего себя и весь мир вокруг он дарит ему взамен на его безграничную, всепоглощающую любовь. И ни секунды об этом не жалеет, слушая, как одуряюще-громко и до безобразия радостно бьётся в груди чужое, но родное до щемящей боли счастливое сердце. *** Утро в их доме, тёмном и тихом, началось с того, что Эдгар проснулся, но не захотел подняться, слушая, наблюдая и вбирая в себя всё, что происходит вокруг. По коридорам и стенам, отделанным потемневшим от времени деревом, среди винтажных тяжёлых шкафов, столов и беспорядочно расставленных стульев и тумбочек, между странными торшерами и на хрустальных тяжёлых люстрах танцевал холодный, тусклый, утренний свет, бледно-бледно голубоватый, словно сотканный из тонких зимних нитей и развешанный по углам дома аккуратной рукой неизвестного мастера. Всё вокруг словно дрожало от хрупкости и, если неаккуратно чего-то коснуться — всё это могло обрушиться в один несчастный миг. Эдгар крепко-крепко прижал к себе спящего рядом Рампо и вновь забылся крепким сном, слушая, как за тяжёлой оконной рамой в сад падают огромные хлопья кристально-белого, искрящегося на утреннем свету февральского снега. Встать за чашкой кофе он ещё точно не один раз успеет. А крепко обнять Рампо холодным февральским утром, слабовольно оставшись в постели — неизвестно когда вновь получится.