That life can change

Многое в моей жизни было отстойным. Сирота. Жил в чулане. Почувствовал судьбу мира на своих плечах, когда мне было одиннадцать. Был изгоем за правду. Жил в палатке без нормальной еды почти год. Умер. Вернулся. Это дохрена, вот и всё, что я хочу сказать. Я думаю, что, возможно, именно поэтому то, как со мной сейчас обращаются, так сильно выводит меня из себя. Можно было подумать, что как только я спасу мир, люди позволят мне жить своей жизнью, да? Но вместо этого они как будто думают, что теперь я должен им еще больше. Каждый мой шаг тщательно изучается, и если я не соответствую их идеалу того, каким должен быть герой, они все смотрят на меня, будто я пнул гребаного щенка. Все так разочарованы тем, что я не хочу быть их мальчиком с плаката до конца своей жизни. Честно говоря, это дерьмо собачье. Может быть, именно поэтому я начал тусоваться с Малфоем. Два главных преимущества: это выводит людей из себя, и он ничего от меня не ждет. В основном мы просто пьем и валяемся на ковре, слушая музыку. Иногда мы доебываемся друг до друга, просто по старой памяти. Но в целом, это до странного приятно. Я никогда особо не слушал музыку в детстве из-за того, что мне не разрешали наслаждаться чем-либо, когда я жил с Дурслями, а затем отправился в школу волшебников в замке без электричества и где не работают батарейки. Есть что-то типа трёх приличных волшебных групп, так что выбор довольно ограничен. У магглов гораздо больше разнообразия, и это просто умопомрачительно. Мы перепробовали множество разных групп и жанров, пытаясь понять, что нам нравится. Я думаю, это единственное, что у нас есть общего — ни у кого из нас не было реальной возможности сформировать свои собственные вкусы и мнения, когда мы были моложе. Очевидно, не только в музыке, но о музыке говорить легче, чем обо всем остальном. Сегодня у нас на очереди Smashing Pumpkins, и я немного одержим. Голос Билли Коргана что-то делает с моим нутром. Мы выпили полбутылки чего-то, что я нашёл в загашнике Блэков, оно пряно-сладкое и идёт так обманчиво мягко, что всё немного туманится по краям, когда я пытаюсь объяснить это чувство Малфою. Я замолкаю на полуслове, когда он переворачивается и целует меня. Все заканчивается прежде, чем я успеваю полностью осознать, что это происходит. Он снова переворачивается на спину и говорит «прости», но это такое «прости», как если бы ты столкнулся с кем-то на кухне, а не извинение типа «я в ужасе, что я только что это сделал». Я говорю ему, что всё нормально, небрежно, как будто мой мозг не пытается обработать семь тысяч мыслей одновременно, и мы возвращаемся к прослушиванию «Tonight, tonight». Я не могу сказать, от чего у меня болит в груди — от струн или от поцелуя.

***

В следующий раз, когда он это делает, мы слушаем Дэвида Боуи, и он ждет секунду, прежде чем продолжить, давая мне шанс остановить его. Я не останавливаю. Он теплее, чем я ожидал, и я знаю, это глупо, но трудно видеть его почти белые волосы, брови и ресницы, серебристо-серые глаза и мраморно-бледную кожу и не думать о льде. Его губы мягкие, как и его кожа, когда я поднимаю одну руку, чтобы удержать его на месте над собой. Поцелуи становятся просто еще одной частью того, что мы делаем, вместе с музыкой, выпивкой и возможностью просто быть. Мы не говорим об этом. Теперь мы иногда говорим о других вещах. Тексты песен вызывают воспоминания, и кто-то из нас делится крошечной частичкой себя, медленно собирая огромную головоломку, состоящую из моментов, которые сделали нас теми, кто мы есть.

***

— Я тебе хотя бы нравлюсь? — однажды спрашивает он. Я вынужден думать об этом в течение минуты, прежде чем ответить. — Да, нравишься. — Хорошо, — говорит он. А потом: — Ты мне тоже нравишься. Я думаю, что это не должно быть так приятно, как это было, но опять же, весь смысл в том, что нет никакого «должно быть», поэтому я решаю не беспокоиться об этом.

***

Конечно, я все еще вижусь с другими своими друзьями, но Малфой — единственный, с кем я не чувствую, что мне нужно притворяться. Все остальные так волнуются, когда я задумчив и погружен в свои мысли, поэтому я стараюсь улыбаться, шутить и вести себя так, будто со мной все в порядке, даже когда это не так. Не то чтобы они просили меня об этом. Они были бы в ужасе, если бы узнали. Но у каждого так много собственного дерьма, что я не хочу, чтобы кто-то из них чувствовал, что должен заботиться обо мне. Потому что я в порядке, правда. Большую часть времени. Когда всё же нет, я убеждаюсь, что я сам по себе. Или с ним. Малфой не возражает, когда я не в порядке, потому что он тоже не в порядке, и ни один из нас не хочет, чтобы другой пытался это исправить. Я думаю, иногда нам просто нужно позволить сломанным частям быть сломанными некоторое время, вместо того, чтобы ожидать, что мы всё время должны быть счастливы, хорошо приспособлены и прочее подобное дерьмо. Жизнь не такая.

***

Малфой иногда остается на ночь, когда он слишком пьян, чтобы вернуться домой, или когда он притворяется, что пьян, потому что ему невыносима мысль о возвращении в Мэнор. Я никогда не говорю ему об этом. В любом случае, в этом доме слишком много комнат, так что ничего страшного, и даже здорово, когда кто-то рядом по утрам. Сегодня вечером он приходит в мою комнату вместо того, чтобы пойти в ту, которой он обычно пользуется. Под покровом темноты он наносит на карту каждый дюйм моей кожи, пока все мое тело не начинает гореть, и к тому времени, когда он входит в меня, единственное, что остается в моей голове, на моих губах, — это его имя. Об этом мы тоже не говорим.

***

Мои друзья знают, что мы проводим время вместе. Я сказал им об этом в самом начале, потому что, если из-за этого был бы большой скандал, я хотел разобраться с ним сразу. Однако все отреагировали довольно спокойно. Я думаю, что после войны мы все лучше осознаем, как наш мир намеренно заставил нас ненавидеть друг друга, и как сильно мы больше не хотим быть частью всего этого. Однажды мы с Малфоем обсуждаем систему разделения на факультеты и насколько она хреновая, как она поощряет замкнутость и озлобленность, которые привели к войне. Как, возможно, он научился бы быть менее фанатичным маленьким засранцем раньше, если бы ему пришлось делить комнаты с людьми, которые не были воспитаны в тех же кругах, что и он. Может быть, и не научился бы, но это отстой, что у него даже не было шанса. Я говорю ему, что меня почти определили в Слизерин, но он так выбесил меня, что я умолял шляпу не отправлять меня туда, и он выглядит шокированным на мгновение, прежде чем начинает смеяться. — Ты можешь себе это представить? — спрашивает он меня. Я могу, на самом деле, немного. Но, отбросив вынужденный героизм, я не думаю, что хотел бы что-то менять.

***

Малфой перестает возвращаться в Мэнор. Об этом мы все же говорим, потому что еще до того, как война изменила его, он знал, что нельзя просто переехать в чей-то дом, не спросив об этом. Хотя война немного помогла укрепить понимание этого, учитывая его собственных незваных соседей по дому. Я говорю ему, что все в порядке, хотя имею в виду, что это великолепно, но я не могу представить, как говорю ему это, хотя и рассказываю ему все остальное. Мы не говорим о «нас». Я думаю, мы оба боимся, что если мы облечем это в слова, это разрушит всю магию между нами. Когда он здесь на постоянной основе, всё по-другому, потому что мы не можем просто лежать и слушать музыку весь день, каждый день, поэтому мы должны больше общаться как люди. Я боялся, что это тоже может разрушить магию, но этого не происходит. Мы ссоримся из-за домашних дел. Иногда он крадет мою одежду (хотя всегда говорит мне, что она отвратительна). Я учу его готовить. Это… мило. Это заставляет меня больше чувствовать себя самим собой. Для него все еще приготовлена вторая спальня, но он ею не пользуется. Честно говоря, мы перестали притворяться, что он когда-либо собирался это делать; это просто место, где он хранит свои вещи. Что очень полезно, потому что он очень придирчив к своей одежде (несмотря на то, что крадет мою любимую толстовку по крайней мере два раза в неделю), и он, вероятно, задушит меня, если я неправильно её разложу. У него есть система. Это до смешного сложно. А еще это довольно мило.

***

Я начал брать Малфоя с собой, когда встречаюсь со своими друзьями, если только это не встреча один на один или только я, Рон и Гермиона. Пару раз он пытался встретиться с нами таким составом, но атмосфера была немного странной — у нас троих специфический общий словарный запас, потому что мы провели вместе чертовски много времени за последние восемь лет, часто в смертельно опасных ситуациях, и это трудно совместить. Нового человека и нечто подобное. Я чувствую себя очень плохо из-за этого, но он говорит, что все в порядке. Он хочет, чтобы у меня все еще было что-то, что принадлежит только мне. Это самое близкое, к чему мы подошли, чтобы поговорить об этом, о нас. О том факте, что большинство вещей, которые были «моими» или «его», стали «нашими».

***

Прошло уже почти шесть месяцев с того первого раза, когда он поцеловал меня. Я нахожу его лежащим на земле, одного, с закрытыми глазами, слушающим The Fugees. Рядом с ним стоит бутылка, хотя она все еще почти полная, а его лицо покраснело, как будто он плакал. Я ложусь рядом с ним. Я ничего не говорю. Я уже знаю, что он расскажет мне, что у него на уме, если или когда захочет. На этот раз он не стал долго ждать. — Что мы вообще делаем, Гарри? — спрашивает он. Его голос хриплый и несчастный. Значит, он определенно плакал. А ещё он только что назвал меня «Гарри», что для меня ново, и я думаю, что это могло бы быть даже захватывающе, если бы не остальная часть предложения. Потому что, по-видимому, мы собираемся поговорить об этом. Я пожимаю плечами, хотя он меня не видит. — Живём? — я не уверен, что он хочет услышать. Сколько я вообще могу сказать. — Гарри, — он звучит усталым, как не звучал уже давно, и я понимаю, что слишком перестраховался. — Ты знаешь, что я имею в виду. Я чувствую, как он шевелится рядом со мной. — Это… вообще что-нибудь значит для тебя? (Я что-то значу для тебя? — вот что он на самом деле спрашивает, и мы оба это знаем). Сейчас странно вспоминать те первые недели, когда мне пришлось обдумывать свой ответ, когда он спросил, нравится ли он мне вообще. Я все ещё даю ответ с задержкой, но это не потому, что я не знаю, а потому, что я не уверен, как это сказать. Я протягиваю руку и держу его за запястье, чтобы он не запаниковал, пока я подбираю слова. В конечном итоге их оказывается гораздо меньше, чем я предполагал. Его глаза прикованы к моим, когда я смотрю на него. — Драко, — говорю я, наслаждаясь ощущением его имени на своем языке, как будто ему там самое место, и его покрасневшие глаза смягчаются. Еще один кусочек головоломки встает на место. — Это значит всё.