по шанхайским подвалам

– извините, я за ним. дилюк безуспешно пытается прорваться сквозь толпу потных, пьяных тел, которые жмутся, трутся и, прости господи, воняют. может в этом и есть какая-то романтика, иначе он не может понять, почему кэйа совершенно не стесняется всего этого, а наоборот в самой гуще событий, вертится и крутится и все манит. а он манит. если люди вокруг него бездумно скачут и притираются, то эта звезда танцпола сейчас полностью погружена в процесс: он игриво выгибает спину, откровенно оглаживает себя по бокам и ягодицам и еще кучу вещей, которые, по мнению дилюка, он совершенно не должен делать в этом месте. – простите, простите! черт, кэйа! – о, вы за этой крошкой? оставьте нам, он восхитительно горяч, - чья-то пьяная рожа резко влезает в кадр и грязно жмет кэйю к себе. дилюк и так не был рад здесь находиться, но помимо брезгливости в нем завопило еще собственничество от того, как его чертового соседа зажимает убуханное в усмерть тело. по кэйе не скажешь, что он совсем против такой компании, но дилюк знает, что это только из-за того, что тот поймал момент - когда вокруг него нет ничего и никого, и есть только он и его собственные ощущения. он как-то словом обмолвился об этом, когда дилюк снова заметил его в небольшом трансе, но больше не упоминал в разговорах. дилюк и не спрашивал. поэтому сейчас дилюк ощущает какую-никакую ответственность за этого балбеса: тот хоть и остер на язык, но пьяным вряд ли заметил, что что-то пошло не так. – руки убрал. получилось слишком грозно: он буквально прорычал эти два слова в лицо этой свинье, от чего та практически сразу повиновалась и ошалело дальше наблюдала, как дилюк наконец-то хватает кэйю за руку, но тот вместо того, чтобы потянуться на выход за дилюком, наоборот дернул на себя и закинул руки того себе на талию. совсем дилюк ошалел, когда кэйа ткнулся холодным носом ему в основание шеи и пробубнил в кожу: – что, домой? – пора. дилюк не знает, что еще ответить на это, поэтому радуется, что кэйю не пришлось уговаривать и тот сам пошел на выход. дилюк только и успел кивнуть бармену за стойкой и кинуть тому деньги. уже на улице дилюк обратил внимание, что кэйа весь скукожился и переминается с ноги на ногу, но тут же соображает, что разморенный алкоголем и духотой его сосед еще не привык к прохладе ночи. поэтому проявив очередной акт милосердия за этот вечер, дилюк стягивает с себя свой неизменный черный сюртук и накидывает на плечи кэйе. тот удивленно округляет глаза. – ты даже в клуб пошел так, словно собрался на светскую вечеринку? – на твоем месте я бы помолчал, пьянь. на это кэйа только глупо хихикает и резко втягивает носом воздух, пробуя свежесть на вкус. дилюк действительно устал за сегодня: курсовая тяжелым камнем легла на душу, и он специально отвел этот день на нее, чтобы потом со спокойной душой завалиться спать на несколько дней. но этим планам помешал кэйа, а точнее его извечные собутыльники, которые разбудили его в начале двенадцатого и сказали забирать его соседа по комнате из клуба. на вопросе, почему он, а не они, розария справедливо положила трубку. поэтому сейчас, когда дилюк успел уже отойти от клуба на приличное расстояние, кэйа все еще стоял втягивал носом воздух и улыбался чему-то. – кэйа, или ты сейчас же начинаешь двигаться, или остаешься здесь один. он очевидно слышит его угрозу, потому что его глаза и рот комично округляются, и кэйа, поддерживая сюртук на плечах, бежит к нему. на сколько это, конечно, возможно с заплетающимися ногами. дилюк на это только закатывает глаза и продолжает идти вперед, уверенный, что не один из-за характерных пошаркиваний сзади. кэйа действительно не торопится - прогулочным шагом он еле-еле ползет, рассматривая неоновые таблички магазинов, будто в первый раз их видел. дорога к общаге, к сожалению, долгая: кэйа выбрал самый дальний клуб и сейчас плетется за ним со скоростью черепахи. дилюку бы разозлиться, но на него внезапно подействовала атмосфера пустых ночных улиц, и он даже немного рад такой прогулке. свежий вечерний воздух ударил в голову, и стало так спокойно-спокойно. только на светофоре кэйе удается его нагнать и уже рядом он начинает открыто глазеть, как машины мчатся мимо них красными вспышками. – дилюк, почему ты за мной не заехал. – это было сказано с таким возмущением, что дилюк даже немного оторопел. – может, потому что я тоже студент? – кэйе это ничего не дало, он все еще стоит и недовольно пялится своим единственным глазом, – кэйа, у меня нет денег на машину. – но у тебя же богатый отец, и ты вроде как наследник супер-пупер кампании. – даже будь у меня машина, я бы не поехал на ней за тобой, – дилюк скептично окидывает кэйю, – заблюешь еще. кэйа только хотел громко возмутиться на это и уже замахнулся, как улицу озарила мягкая мелодия, и пешеходы начали движение. дилюк на всякий пожарный цепляет пьяницу за локоть и быстро пересекает дорогу. – ого, мастер дилюк, да вы джентельмен! – кэйа быстро забывает заминку на другой стороне улицы. – боже, уймись, балбес. кэйа дует губы и жеманно откидывает кисть в сторону, неудачно пародируя девушек с бесконечных телепередач, поведение которых максимально списано с глупых стереотипов и утрированно до бесконечности. дилюк на это не может удержаться и легко бьет того костяшками по лбу, тут же отворачиваясь, чтобы скрыть легкую ухмылку, когда позади раздается писк. дурачок такой, боже. дилюк колеблется: он еще не готов признавать, что от кэйи за спиной вся его напряженность как будто отпустила. кэйа на его мысли громко икает и снова останавливается. дилюк внутренне напрягается и оборачивается, готовясь увидеть зеленого кэйю, зажимающего рот. но тот всего лишь запихнул свои руки в карманы сюртука и задумчиво нахмурил брови. – ну что снова случилось? – сколько нужно роз для ветра, чтобы она стала розой ветров? – в смысле? – ну, ветер же сдувает все, и розу сдует… или тут надо кидать розы на перекрестке ветров? дилюк! – ну что? - он перестал понимать смысл этого диалога, но кэйа выглядит действительно обеспокоенным. – ты согласен со мной очаровывать ветра? от неожиданности предложения дилюку становится сложно понять, как на это реагировать. что имел ввиду кэйа? тот стоит румяный весь, но такой искренний. дилюк кусает себя за щеку и выбирает оптимальный вариант. – не мели чуши, пьянь. проспишься и будешь смеяться со своей глупости. – как ты не проникся таким чудесным вечером? да вы кремень, мастер дилюк! кэйа смеется и не принимает его полуотказ, полусогласие серьезно. он снова начинает еле плестись, поэтому дилюк решает подстроиться под его темп, и как-то сам не замечает, как кэйа хватается за его локоть. тот наверно даже не обратил на это внимания, увлеченно пиная мелкие камешки на тротуаре, перед этим усердно выглядывая их, чуть ли не носом упираясь в землю. в тот момент дилюк рад, что тот все-таки держится за него, потому что остановить это пьяное детское поведение - ну у него рука не поднимается. в какой-то момент заряжается этой непоседливостью кэйи, и они уже вдвоем пинают эти камешки и пытаются выбить чужой камень из-под линии удара. кэйа пыхтит, весь раскраснелся аж - румянец потянуло от щек по шее, а сам он взмок наверно, и дилюк не замечает, как чужая рука выскальзывает из захвата, и ее обладатель громко шлепается на асфальт с громким визгом. дилюк смотрит на него испуганно сверху вниз и где-то внутри душит смех: кэйа выглядит как потерянный котенок. тот тоже с испугом поглядывает на него, но потом расслабляется и уже просто падает на спину и раскидывается звездой. – эй, хорош дурить. - не видя реакции, дилюк зовет громе, - кэйа, на тебе моя одежда! – это так сексуально, скажи. дилюк некстати вспоминает легкость и плавность чужих движений в баре, юную окрыленность алкоголем и чужими взглядами. сейчас кэйа кажется таким дурным и домашним - дилюк давит в себе желание притянуть этого балбеса к себе и прижаться губами к холодному носу - не сейчас, не сегодня. кэйа все еще лежит и завороженно вглядывается в небо: далекие звезды были как на ладони и луна предстала во всей своей красе. дилюк бы тоже наслаждался небом, если не пытался бы уловить каждую мелочь в соседе: как тот прихватывает зубами губу, водя пальцами бездумчиво по асфальту; как ветер подхватывает полы чужой рубашки и проходится по чувствительной коже, от чего по оной бегут мурашки. да даже то, что под белую рубашку этот дурень натянул носки с котятами - дилюк уже не может представить его полностью серьезным. черная лента повязки на глазу его напрягает: кэйа не снимает ее никогда, а подсмотреть ночью - ну, дилюк не настолько горит желанием узнать секретик кэйи. – в детстве я очень сильно верил в сказки, – вдруг начинает говорить кэйа; сам он легко улыбается, но выглядит отстраненным, – она мне много рассказывала про пиратов, и я был полностью убежден что смогу стать одним из них. меня, знаешь, очень манила перспектива найти сокровища, – он негромко хихикает, – маленький я наверно обрадовался бы, что мечта исполнилась. дилюк совершенно не понимает, что происходит. он чувствует здесь толстый намек и кэйа сам хитро поглядывает на него, но ему настолько не хочется придумывать ложных надежд, что на его слова не может подобрать ответ. – так получается, что и второй глаз здоров? кэйа по-совиному моргает, а затем яро мотает головой и манит пальцем дилюка к себе. тот послушно наклоняется, и небольшое волнение пробирает его: губы кэйи в такой опасной близости от его, и дилюку не по себе от этого. – там через глазницу видно череп, - и только ловя полный скепциса взгляд, довольно хохочет, – шучу, конечно. можешь снять повязку, если хочешь. пока дилюк, не веря, смотрит на кэйю, который до последнего был готов драться за сохранение повязки на лице, сам виновник продолжает беззаботно болтать. – просто так я, конечно же, не дался бы. но сегодня такой чудесный день и мы с тобой уже невероятно близки… – в смысле? - если он называет близостью оттаскивание в общагу его тела под градусом, то это единичный случай. хотя, нельзя не признать, что такая пьяная компания очень даже приятная. – ну, мы разве не встречаемся? – кэйа… теперь дилюк полностью поверил в полный абсурд этой ситуации. от последних, сказанных уверенным тоном, слов стало неуютно. ему кажется, что им остановили время. дилюк тяжело сглатывает. – с чего ты вообще взял? – ну, мы носим одежду друг друга, случайно, конечно, но это не отнимает того факта, и ты заботишься обо мне очень мило, и еще тогда на кухне… – кэйа не выглядит хоть немного смущенным чужим непониманием. – но, кэйа… – ты против что ли? – кэйа скептично выгибает бровь, и весь его вид показывает, что положительного ответа тут и в помине не может быть. – нет, но… – поверь, это было читаемо, что я тебе не безразличен, – кэйа без каких-либо обломов подныривает под руку оторопевшего дилюка, накрывает их обоих сюртуком, – да что там говорить, ты был влюблен в меня до одури. – а ты? – а я что? – кэйа удивленно моргает одним глазом, – дилюк, солнышко, не будь я полностью одурманен тобой, я даже не знаю. я бы съехал от тебя, ты просто невозможен. – чья бы корова мычала, честно. дилюк сильно растерян. кэйа сейчас с детской искренностью взял и вывернул все, что дилюк хранил за семью замками в сердце, наружу. кэйа мягко подставляет нос по ветру, ловит весеннее настроение и держит его за руку. дилюку кажется, что если бы не она, его бы утянуло куда-то вниз, замкнутый круговорот его напускной серьезности и шалости. – пойдем, дурак, простудишь ещё всё. дилюк, честно, не хочет вставать. ему одновременно спокойно и хочется взять и сброситься с чего-нибудь от неизвестности. реальность резко меняется со спокойной пастели на яркость праздника холи: кэйа врывается с красочными хлопками, бьёт точечно больно и растекается красно-желтыми пятнами. но ветер поднимается сильнее, и кэйа жмется к нему крепче, поэтому, когда всё-таки корабли трогаются, кэйа влетает лбом в штормовое предупреждение и его начинает кренить с непривычки. дилюк ловит его, и тот утыкается ему носом в воротник, крепко вцепляется в чужие бока и дышит тяжело-тяжело. – уже умираешь? – я точно не поспешил? кэйа неожиданно серьёзен: единственный глаз сверкает тайной синевой в тусклом свете уличных фонарей, гулкий шум редких машин остаётся где-то на фоне. волосы спутаны и повязка немного поехала, но все ещё скрывала второй глаз. дилюк ничего не отвечает. он молча цепляет черную ленту и стягивает вниз. нет пустой глазницы. нет шрамов вокруг глаза. сказочник чертов. второй глаз кэйи красивый. вместо синей радужки его встречает озеро, вышедшее за границы: зрачок растекся в неожиданно голубой, как чистое небо, радужке. кэйа заметно волнуется: взгляд бегает по лицу дилюка, рвано вздыхает, хоть и пытается это скрыть. какой же дурак. дилюк аккуратно берет чужое лицо в свою ладонь и мягко ведёт большим пальцем под веком: кэйа в последний раз дёргается и расслабляется. дилюка неожиданно пробирает нежность: от такого доверия человека, который буквально вылеплен из бесконечных секретов - хрупкость этого момента он ощущает на своих плечах. поэтому первый поцелуй выходит невесомым: дилюк, еле-еле касаясь, носом притирается к чужому, а затем спускается к губам и задерживается на доли секунды прежде чем отодвинуться и взглянуть на кэйю. на него одновременно сложно и так по-родному тепло смотреть. что-то тянущее незнакомое и до боли узнаваемое сворачивается в груди дилюка; кэйа – родное звено в его жизни, три года общей комнаты, со всеми передрягами и секретами, а сейчас он будто встаёт на несколько ступеней выше, наконец-то отыскал верный ключ к голове дилюка, как и тот – к голове кэйи. серость неба резко покрывается трещинами, расходится с грохотом и выливается в проливной дождь. они оба растерянно смотрят друг на друга, пока кэйа не прижимается к дилюку всем телом, обхватив его за талию. чужие ладони крепко цепляются за ткань, сжимают с силой в пальцах, а дилюк только рад - сам жмёт к себе теснее и одуревает от происходящего. в одной руке болтается повязка как трофей - дилюк только что захватил самую неприступную крепость и собирается в ней сидеть до скончания веков. – я не хочу уходить, – кэйа бухтит куда-то в плечо, прижимается губами и ведёт к воротнику, – я в моменте. – ты слишком озорной, чтобы оставлять на улице, – дилюк немного отодвигается, но только для того, чтобы клюнуть кэйю в самый уголок губ, – и я не собираюсь обниматься с тобой мокрым. – эй! снова губишь всю романтику, кусок ты камня, – кэйа хохочет и чувствительно хлопает дилюка по плечу, чтобы следом крепко поцеловать. дилюк улыбается в поцелуй и с пылкостью отвечает, сминает чужие губы и умирает от головокружительной влюбленности. конечно, он врал насчёт того, что не готов стоять с кэйей под дождем всю ночь. скажи кэйа, что они сейчас пойдут пешком на северный полюс, а от него - сразу в космос, за северным сиянием, и дилюк бы и слова против не сказал, сам бы потянул его в сторону автомагистралей, чтобы наслаждаться огоньками и весело шагать мимо проносящихся машин. потом дилюк все равно скажет кэйе, что пора закругляться и что курсовая сама себя не напишет, и если кэйа каким-нибудь чёртом заболеет, то лечиться будет сам и апельсины себе носить тоже будет сам. и кэйа снова не поверит его словам, и будет до самой общаги перечислять прилагательные, хоть на каплю подходящие дилюку. сам же дилюк все это стоически вытерпет, лишь на некоторых он будет кидать на кэйю осуждающие взгляды, чтобы потом их сразу же отводить из-за пылающих щек. уже в их комнате, после горячего душа, они лежат вдвоем в кровати дилюка, и кэйа, на грани сна, шепчет: – любимый.