Давно не виделись

Мондштадтский ветер холодно бьет в лицо, ночью погода особо не радовала, особенно, в конце лета. Тёплые деньки кончались и начиналась предосенняя пора. Закатники уже отцветали и их аромат заполнял каждый уголочек города и его просторов. Кэйа шёл в полной темноте, хотя сегодня было чудесно видно звёзды, а луна освещала тропинку среди деревьев, которые заплетались в чудесный коридор, создавая своими кронами плотный потолок. Свет еле пробивался через листья, поэтому Кэйа шёл наощупь, просто потому что помнил дорогу до «дома». Сейчас это тяжело назвать домом. Его там не ждут, да и более того — не пускают. Придумывают какие-то глупые отмазки, лишь бы ноги Альбериха туда не ступило. Хотя в отсутствие Дилюка в городе он спокойно может там находиться, пусть и не особо хозяйничать. Но у него есть своя комната, горничные все так же добры к нему, а ещё там сохранилась его сменная одежда. Сейчас мужчина думает о том, почему же его так упорно избегают, почему он не может посетить свой раннее такой родной дом. Кэйа возмущённо хмурится, а сам того даже не замечает, понимает это только когда взмахивает руками и ругается вслух, а потом сам закрывает себе рот, когда видит наконец здание винокурни. Он спускается на планере вниз и проходит сначала ко главному входу, хотя понимает, что идея глупая и, скорее всего, Аделинда ещё не спит. Он прекрасно знал, что горничная остаётся допоздна в холле, ей есть чем заняться. Иногда ему казалось, что она даже не спит. В голову приходит более бредовая, даже детская идея. Альберих утыкает руки в боки и задирает голову наверх. Примерно присматривается как высоко ему падать и сколько ему придётся потратить сил. Все таки он решается на столь дурной поступок. Цепляется рукой за выступ и подтягивается, упираясь ногой. Он еле слышно пыхтит, иногда срывается с небольшой высоты, но продолжает попытки влезть в открытое окно. Перед этим сеансом «скалолазания», Кэйа заботливо сложил свою шубку рядом на скамье, зная, что ее не возьмут. Все прекрасно понимают чья эта вещь и почему нельзя ее трогать. Альберих наконец из последних сил толкает окно внутрь и вваливается в комнату без сил, пару секунд оставаясь лежать лицом в пол. Дубовые доски не встречают его с мягкостью, собственно, так же как и хозяин данной комнаты. Мужчина медленно поворачивает голову, даже не удосуживаясь повернуть ее до конца, уже понимая, кто мог додуматься залезть в комнату через окно. Дилюк лениво тушит свечу, сворачивает бумаги, которые только что исписывал чернилами и зажигает другую лампу, чтобы осветить комнату посильнее. Синие волосы растрепаны, а этот виноватый, но одновременно хитрый взгляд можно узнать из тысячи. Кэйа остался тем ребёнком, которого привели на винокурню, Дилюк это осуждал, хоть и в глубине души прекрасно понимал: это такой же способ борьбы. Они оба ударились в крайности, поэтому злиться на Альбериха за это было как минимум неправильно. — И что же заставило тебя так неуважительно себя повести? — Дилюк не подходит очень близко к Кэйе, словно держит расстояние с ним, — ты умудрился обойти запрет на появление здесь в моем присутствии, да ещё и так грубо. — Понимаешь ли, я не глуп, как тебе может казаться, но и не настолько умён, чтобы узнать ответ на вопрос бесконтактно, скажем так, — ночной гость чешет голову и приподнимается, чтобы предстать перед Рагнвиндром во всей красе, — сложно понять почему тебя не пускают в такое же родное место, придумывая глупые причины для моего отсутствия. Кэйа обижено дует губы. Он часто так делал с самого детства и это будто бы было одной из самых незабываемых его черт. Альберих складывает руки на груди, дожидаясь ответа на свой вопрос. Его взгляд прожигает брата. — Твое родное место не здесь. Винокурня никогда не была им. Если не пускают значит есть причины. А теперь прошу покинуть мою комнату, я ложусь спать, — Дилюк строго отсекает эту фразу, отходя в сторону, дав понять этим жестом, что Кэйе пора покинуть комнату. И парень послушно из неё выходит, тихо прикрывая за собой, чтобы не привлечь внимание горничных. Внизу свет уже не горит, значит все-таки все наконец уснули. Альберих спускается вниз, создавая вид того, что уходит, но на деле, он очередной раз обманывает Дилюка. Кэйа подходит к книжной стойке, копаясь между томов каких-то рассказов и повестей, наконец нащупывая дубликат ключей от своей комнаты. Он аккуратно подцепляет их и тихо поднимается обратно наверх, благо ему были знакомы все места в доме, в которых скрипел пол. Дверь в комнату Кэйи тихо открывается, парень проходит внутрь и прикрывает за собой, но не до конца, оставляя небольшую щель для своего же спокойствия. Альберих заглядывает в шкаф и достаёт оттуда одежду, переодеваясь в неё очень быстро, по-минимуму шурша тканью. Он аккуратно складывает свою уличную одежду на край кровати и выходит из комнаты, прикрывая ее, но не на ключ. На удивление, комната Дилюка закрыта не была, поэтому дверь легко открылась, что Альберих на секунду даже отпрянул от входа, испугавшись, что разбудил Рагнвиндра. В комнате стоит тишина, только ветер иногда завывает свои унылые ночные песни. Кэйа проходит внутрь и садится на край кровати Дилюка, уставившись в стену перед ним. Он просто молча сидит около брата, иногда сжимая ткань постельного белья в своих пальцах, тяжело вздыхая и склоняя голову. Альберих, уже было планировал уходить, но Дилюк подвинулся ближе к стенке, словно ожидая, что Кэйа ляжет рядом. Был ли это знак точно парень до конца не понял, но все же решил лечь около Рагнвиндра, теперь уставившись в потолок, рисуя на нем взглядом какие-то узоры. — Спасибо, Люк, — он говорит это шёпотом и прикрывает глаза, почти проваливаясь в сон. Мужское тело переворачивается на другой бок и тяжёлая рука ложится на живот Кэйи. Слышно размеренное дыхание и тихое сопение. — Замолчи, Кэйа, — Дилюк тихо говорит это, а фраза отдаётся эхом в безмолвной тишине, — ты все такой же болтливый перед сном.