***
— Помнишь что-нибудь из детства?
Ламберт сидит близко к костру, прижимая острые колени к груди, обхватив их руками и упёршись подбородком. Смотрит в огонь, не на Эскеля.
— Немного, — отзывается тот, отложив в сторону точильный камень и кинжал.
— Расскажи, — просит Ламберт и поджимает губы. Со вчерашнего дня, как их прогнали крестьяне у одной деревушки, он ходит рассеянно-пришибленным и Эскелю это совсем не нравится. В нормальном состоянии он бы ни за что не просил, приказывал, требовал немедленно ответить. И, в своём нормальном состоянии, не начал бы разговор о детстве. От Геральта такой вопрос Эскель ещё мог ждать, но не от Ламберта.
Детство… Эскель напрягает память, пытаясь что-то припомнить. Это похоже на ловлю бутылок с записками, кажется безнадёжным и бессмысленным, но остановиться, если начал, невозможно.
Ему три. Матери дарят козлёнка. Серенького, с одним порванным ухом, смешным хвостиком и колокольчиком на верёвочке. Так он его и называет, больше ничего, кроме горной песенки, в голову не приходит. Колокольчик пахнет молоком и солью, как всё на Спикерооге, Эскель прячет лицо в шерсти, гладит по шее, Колокольчик дружелюбно «меекает», боднув шишечками будущих рогов в плечо, коричневые глаза со странными зрачками блестят, когда он отстраняется, чтобы потрепать за порванным ухом. Они подружатся.
Ему пять. Колокольчика задрали волки, подошедшие близко к деревне. Серая гладкая шерсть почернела и запуталась в колтун, горло порвали клыки, рожки обломались, когда умирающего Колокольчика с силой отшвырнули к камню. Его нашли на следующий день, как волков отогнали горящими факелами и топорами. Мать не подпустила Эскеля к тому, что осталось от козлёнка, но он успел заметить белых червей в пустых глазницах и вывалившийся посиневший язык из разорванного рта, где ползали мухи.
Ему шесть. С матерью опять расплачиваются козой. Взрослой, с голубой лентой на роге. Её Эскель тоже называет Колокольчиком, хотя пахнет коза сухой травой и талым снегом, глаза у неё не сверкают, а шерсть белая, кудрявая, расчесать невозможно. Мать странно смотрит на него, но Эскель убеждает её
себя, что это тот самый Колокольчик, его не разодрали волки, нет, он убежал, а теперь вернулся. Мать качает головой, а Колокольчик не отзывается на детскую кличку.
Ему восемь. Мать не встаёт с топчана, её рвёт кровью, он пытается лечить отварами из ласточкиной травы, но, кажется, делает только хуже. Она улыбается синеющими губами и целует в лоб, убирая с лица волосы похожей на птичью лапку рукой. Эскелю хочется взять эту руку, поймать скорее, но боится сломать. Ведьмак кладёт тяжёлую ладонь на плечо и говорит, что травками здесь не поможешь. Эскель не верит, ругается по-скеллигске, но что-то внутри рвётся и летит вниз. Ведьмак ведёт за руку прочь от хаты, а Колокольчик, шестой по счёту, бежит за ними, жалобно блея, вытаращившись рыбой, брошенной на берег, но мешает сломанная нога, гниющая и чёрная. Эскелю сердце рвут волки, но он старается не оборачиваться.
Ему тринадцать. В Каэр Морхен пригоняют двенадцать коз и всю дюжину он называет Колокольчиком. Они серые, белые с чёрным, белые, бурые и полностью чёрные, даже рыжие, у некоторых рога настолько длинные, что можно насадить юного ведьмачонка, у некоторых пеньки или совсем не выросли, ленточки на ушах, хвосте, шее и верёвочки с колокольцами. Они гремят на всю долину громче тренировочных мечей и чародеи грозятся прибить всех к бесовой бабке, если это не прекратится. Он снимает колокольчики и прячет в укромном месте. Геральт почему-то странно на него смотрит и Эскеля до мурашек пробирает пугающее чувство того, что где-то он этот взгляд
видел.
Ему шестнадцать. Они с Геральтом проходят Испытание Медальоном, получая свои одновременно, радостно хлопают друг друга по плечам, а добравшись до Каэр Морхена от Круга Стихий, принимают поздравления старших ведьмаков. Все собираются нажраться весемировым самогоном, пока притихший Эскель наблюдает за белым Колокольчиком, бодающим гладкой башкой бок Плотвы и вспоминает птичью ладонь с засохшими следами крови и запах ласточкиной… Не эликсира, травы, которую ещё называют зельем.
Ему двадцать пять. На Спикерооге, выспрашивая у деревенских, не нужен ли им ведьмак, он не может избавиться от зудящего затылок чувства, будто за ним кто-то следит, но обернувшись, никого, кроме пары дерущихся собак и мальчонки с рогаткой, не видит. Ему не нравится на Спикерооге, но взорвать гнездо сирен соглашается, обещая себе, что уберётся с островов как только подует восточный ветер.
Ему тридцать три. От дюжины коз не остаётся никого. Он не помнит, почему звал их Колокольчиком.
Ему сорок. В густой лесной чаще мелькает серая шёрстка, гладкая рыбья чешуя, блеснувшая в лунном свете серебром. Он отчётливо видит сверкающие добродушием глаза и слышит звон маленького колокольчика. Призрак вроде улыбается на человечий манер, но ему мешает болтающийся мёртвым грузом язык и порванный рот. У козлёнка нет глаз, блестят спинки трупных мух и черви белые, вываливающиеся. Он шарахается, мигом позабыв все ведьмачьи тренировки, бледный что твоя луна над головой. Звон не прекращается, глушит до боли, везде звон, шумит в ушах, как же больно больно больно больно больно больно больно больно бо
— Эскель? Эй!
Эскель моргает.
— У тебя такой вид, словно ты дракона увидел, — Ламберт старается не подавать виду, но биение сердца он контролирует плохо, Эскелю по ушам бьёт быстрый беспокойный ритм, глухие звучные удары страха. Проводит ладонью по лицу, убирая паутину неожиданного видения и остаток испуга, слабо улыбается:
— Не бери в голову, Волчонок.
Ламберт фыркает. Ему никогда не нравилось это прозвище. Отворачиваясь к костру, подкидывает несколько веток. Он лохматит короткие волосы на затылке, всматриваясь в языки пламени, надеется будто что-то там разглядеть. Эскель знает, что он скажет. — Те люди в деревне, которые прогнали нас…
— Не надо, Ламберт, — просит. Ламберт сильнее хмурится. — Не они первые, не они последние.
— Спасибо на добром слове, — мрачнеет Ламберт, приподнявшись с земли, чтобы подцепить прихваченное из Каэр Морхена одеяло. Ночи сейчас тёплые, но ему холодно всегда. и он устраивается в опасной близости к костру. Эскель ложится на снятое с Василька седло, уставившись на чёрное небо в белых пятнышках звёзд. У Колокольчика в Каэр Морхене были такие же.
— Вот бредут овечки по лугам на солнце… Пастушка не видно, слышно колокольцы…
В лесу переливается законом колокольчик. Оловянный на разодранной шее.
