Раз за разом одна зараза

— Алло, я у тебя перекантуюсь? — я слышал это тысячу раз. И каждый раз все больше боялся встретиться.       Прыжок. Порез. Отравление. Петля. Машина. Таблетки. Электричество. И снова, и снова, и снова голос по ту сторону экрана телефона. — Да, конечно, — всё равно никуда не убежать. Я не выходил из дома слишком долго, чтобы поговорить с кем-то ещё.       Дни одна сплошная тягомотина. Ничего не происходит. Я сплю и пью кофе. Когда голод невозможно утолить им, приходится готовить. — Что случилось? — я пытаюсь быть хорошим старшим братом. — Уебок мамкин снова науськивает к бабушке меня отправить, — она ни о чем не догадывается. Значит, мой великий обман не раскрыт. — У тебя совсем ничего нет? — сестра шарится по полкам.            Дошираки, быстрые каши, коробки крупы с пятью пакетами, которых хватает на неделю, если не больше.       Работа, дом, мы видимся по вечерам. — Слушай, — она тянет первый слог, — я пойду на ночёвку? — Че спрашиваешь-то? — Ну может ты тоже что-то планируешь? — Нет.       Ей 17, как было мне тогда. Про парней не говорит, хотя с чего бы ей мне рассказывать. Такая серьёзная, не то что я раздолбай. — Слушай, — дядь Лёша говорил так же, — дай ключи от хаты. Надоело ждать, пока ты дочапаешь до домофона. — Ага, — сестра болтает ногами за едой, прямо как она.       Я встаю из-за стола и иду к комоду. Сестра хмыкает и спрашивает: — Совсем плохо готовлю? — Нет, — я шаркаю тапочком по ленолиуму. Она готовит все время, что живёт тут.       Коробка с безделушками. Она повесила свой брелок на ключ, не забрала. Несколько сколов на месте для держания. Дядь Лёша показывал, как открывать пиво. Тело, мамка, опознание. Я не вижу ничего перед собой. Дыхание перехватывает. — Ты чего? — сестра касается локтя. — Я такой мудак, — на работе постоянно жалуются:

«Продавец должен быть приветливым»

      Я не был приветливым с тех пор, как батя ушел. Мудак. — Ты хочешь об этом поговорить? — она берет руку, держающую ключ, — ты от меня уже наслушался. Зуб за зуб, так сказать.       Тёплая, кончики пальцев холоднее. Я смотрю на неё, как через завесу. Должно быть, до сих пор реву. Молча подворачиваю рукав. Уже старые белые шрамы. И совсем недавние раны.       Она смотрит, кажется, испуганно. Мне в глаза. — Я уже давно пытаюсь, — тягостное признание спадает с плеч грузом, — ещё до того, как сюда свалил. — Мама знает?       Я качаю головой. Сестра поджимает губы. — А эта твоя? — Знала, — я пожимаю плечами, — спали, в конце концов. — И эта дрянь ничего не сделала? — она забрала у меня ключи и покрутила в руках. — Не надо так, — дрянь дрянью, но любимая. — А как ещё? — сестра бросает ключи на пол и обнимает, — она с тобой сколько жила и всё видела, а все равно не помогла. И я такая же, за месяц ничего не увидела, пока с нами жил... — Ну чего ты, малая? — кофта мокнет. Рыдает. Вот же добрая душа. — Сам чего, — она слабо стукнула меня, — работать начну. — Моих денег хватает, не волнуйся. — Помощь тебе оплачу. — Мелочь, — я уткнулся ей в макушку губами, — я взрослый, уже кучу лет так живу. — Да разве это «живу»? — Справедливое замечание, — я обнимаю сестру, — сказать тебе честно? — Что? — бурчит, будто конфету забрал. — Взрослым быть страшно и неприятно. — Почему? — Но я очень стараюсь.