парики, сигареты, поцелуи

      Аякс заявляется на пороге еë крошечной квартирки-студии в безобразную рань. За окном ещë синее утро и по-ночному холодный воздух, темнота и редкие огни горящих окон. Аякс заявляется, потому что боится.       Люмин в растянутой футболке замызганно-голубого цвета с полустëртым изображением кота, ничем не выводимыми пятнами и парой дырочек у воротника. Еë наспех натянутый парик сидит криво — она его стягивает, когда видит нарушителя спокойствия и пропускает парня внутрь. У Аякса фальшивая широкая улыбка, приклеенная к его лицу вонючим клеем-моментом, стеклянные и синие от слëз глаза, а в пакете апельсины, ананас и клубника. Та самая безвкусная клубника из гипермаркета, упаковочка которой стоит целое состояние — тысячу рублей. За окном декабрь, в наушниках пирокинезис, в груди пылающая надежда на лучшее. У Люмин горит только кончик тонкой ментоловой сигареты. — Привет, принцесса. А я к тебе с клубникой в декабре. — На самом одиноком корабле? — Именно на нëм. Разбудил?       Люмин отрицательно машет головой, хотя глаза еë слипаются — проснулась она от надоедливой трели дверного звонка. Они друг другу врут по мелочи: привыкли как-то. Он врëт, широко улыбаясь, врëт, чтобы она не знала, как он срывает голос, скуля от разрывающей груди боли. Она всë знает и тоже врëт. Врëт со спокойной полуулыбкой. Но они оба знают одну уродливую, жестокую истину — она умирает. И это не изменить дорогими лекарствами, врачебными консилиумами, колдунами и учëными. Аякс всë ещë надеется (ложь). — Я тут подумал, может рванëм куда-нибудь на пару месяцев? Захватим Паймон и вперëд. — Даже у тебя не хватит денег кормить Паймон целых два месяца.       У них шестьдесят дней. Плюс-минус, конечно. Люмин нажимает на кнопку зажигалки, палец соскальзывает трижды, и сигарета в еë губах не поджигается. Аякс кидает куртку на пол, вытаскивает сигарету из плена чужих губ-зубов, ломает в руках и заменяет дым собой. Она хватается за его серую рубашку, как за последнее спасение, припадает к его губам, как к воде, как к амрите — выпьешь и станешь бессмертным. Но поцелуй их не сладок, не нектар — он соль Мëртвого моря. Аякс, на самом деле, лжец отвратительный, роняет слëзы на еë щëки, когда сжимает тонкую талию в своих руках. И ему кажется, что это не Люмин — тростник, хрупкий, тонкий, сломать его можно движением пальца. И всë тонкое — тощее — тело девушки кажется треснувшим стеклом.       Он сам себе кажется треснувшим стеклом и еë опухшие покрасневшие губы то ли пытаются заклеить, то ли добить. И Аякс делает пометку в голове, спросить, ест ли Люмин вообще. Почему он может поднять еë одной рукой — он это и делает, сажает на кухонный стол, скидывая апельсины, клубнику и пачку сигарет на пол. И под растянутой безразмерной футболкой скрывается тело узницы концлагеря, которое Аякс омывает своими солëными слезами, целует маленькую грудь, каждое острое, едва не рвущее тонкую кожу ребро.       И она сжимает его огненно-рыжие волосы тонкими пальцами, когда он спускается ниже. И пожар его волос единственная яркая вещь в этом мире, где всë остальное — мрачная синева раннего утра, солëные отчаявшиеся призраки, бесплотные духи, горькие слëзы и фальшивые улыбки. В мире, где они состоят в трисаме со смертью. У смерти распухший язык и она пихает его им в глотки, целуя до желудка, высасывая душу. — Проживи хорошую жизнь, Аякс, договорились?       Аякс сжимает зубы до скрипа, желая сказать: «что за глупости, мы проживëм еë вместе». Но молчит. Они не проживут еë вместе — и они оба это знают. Сможет ли он жить хорошо, если своими руками похоронит? Нет, они тоже это знают. У неë на дне ящика комода билет в какой-то маленький унылый городок — идеальное место для смерти.       У него на дне ящика пистолет.