Дорога в огонь

Здание нависало над ней устрашающе. Тяжело так. Мрачно. Темные провалы окон на бетонном сером фоне магическим образом притягивали взгляд. Папа говорил не верить в магию и гипноз, но тут на ум ничего другого не приходило. — Ну, вот, еще немного осталось. Давай, милая, все будет хорошо, — она не видела лица, но привычное красноречие неожиданно подводило ее отца. Тяжелый жесткий ворот мешал повернуть голову и мерзко тер подбородок и плечи. Он обошел коляску и присел на корточки перед ней, глядя в глаза и неровно улыбаясь. Правый глаз у отца был подбит и по лицу плыли темные оттенки сходящих синяков. — Это на время, помнишь? Пока что тут будет безопаснее, моя хорошая, — он осторожно погладил ее по руке и чуть сжал. Отпустил. Отошел. Дом снова встал перед глазами ничем не заслоненный. — Хорошо, пап. — Вот и славно. Коляска снова двинулась вперед. Зияющий темный проем проглотил их и ослепил на мгновение с непривычки. Отец чертыхнулся и нашарил рукой выключатель. Задребезжали старые, умирающие лампы, по кишкам коридора эхом отдались шаги. Скрип стекла и песка, зажатых между бетонным полом и колесами коляски. Место заставляло неприятно поежиться. — Посиди немного тут, милая, хорошо? Папа сейчас решит все вопросы с директором и попрощаемся, — он тепло улыбнулся ей одними губами и потянулся потрепать по волосам, но на пол пути одернул руку. Голова и шея у нее все еще побаливали. Он исчез, споро взбегая по лестнице. Девочка осталась предоставлена сама себе. Передвигаться на коляске было сложно, непривычно — руки соскальзывали со спиц колес и от напряжения болела спина и шея. Впрочем, врачи говорили, что через пару месяцев можно будет снять гипс с ног и перейти на костыли, а там уже и о коляске можно будет забыть… Пара месяцев — это шестая часть года. Это шестьдесят дней. Безумно много. Ей-то даже трех тысяч не будет отроду. Где-то вдалеке послышалось шебуршание и громкий звук падающей на камень жести. Перекресток сразу перестал казаться уютным и безопасным, как когда рядом был отец. Не то, чтобы она думала, вто это место хоть когда-то может стать уютным. Она вцепилась в колеса и те с надрывным скрипов поддались. Сил не хватало, а потому коляска ехала неровно, петляя от стены к стене. За ближайшим поворотом по мерзкому зеленому цвету краски зазмеились красные цветы. Она подъехала ближе, касаясь пальцами рисунка — тот выглядел ярким и таким живым, какими не бывают цветы в природе. Или, может, ей просто не доводилось прежде таких видеть. Кажется, рисунок даже оставался летним теплом на коже. Она оттолкнулась и двинулась дальше, замечая все больше новых картинок и хаотично разбросанных слов. — Эй! И что ты тут такое делаешь? — недовольно догнало ее из тени дальше. Голову повернуть не получалось, грудь, затянутую в корсет, тоже, поэтому пришлось вертеться целиком, с коляской. — Любуюсь, — ответила она тени. Голос хрипнул и засипел от неудобного положения. — А разве так можно? Рисовать на стенах? Тень дернулась и поползла на нее, в одно мгновение становясь вихрастым мальчишкой в коляске. Весь он был… В чем-то. Словно переездной карнавал или ярмарка. Разве что не светился мигающими огоньками, хотя, будь у него возможность — наверняка бы так и делал. — Совсем новенькая, новенькая! — вскрикнул он и резво крутанулся в коляске, чуть не перевернувшись. — И как же тебя назвать, а? — Меня зовут… — Щ-щ-щ! — громко перебил он и замахал руками. — Не говори, не говори! Я сам дам тебе прозвище, ясно? Это большая честь, получить его от меня, знаешь ли. Она непонимающе моргнула, но не стала возражать под таким яростным напором. — И какое… У тебя прозвище? — Я — сэр Вонючка, единственный и неповторимый, миледи! — пафосно заломил руки мальчишка. И тут же изогнулся под каким-то невероятным углом, с головой залазя в пакет, привязанный к ручке. — Как же мне тебя назвать, а ну-ка! Гусеница? Броненосец? Ципленок? Кикимора? Принц? Нет, Принц будет, и его уже ждет Роза... Мене-мене? — он тараторил так быстро, что за мыслью было не угнаться. — О, нет, ты тут совсем-совсем в первый раз, какая же это ответственность! Сколько тебе лет? — Едва три тысячи будет, — сбитая с мыслей произнесла она, растерянно глядя на ворох бумажек в руках у Вонючки. Тот присвистнул. — Да, солидная цифра, сестренка, — он хихикнул и ударил себя по лбу. — Ай, проклятый мой язык! Как скажу что-то, так не воротишь. Она пожала плечами, не понимая к чему бы это было. Вонючка недовольно цокнул и замахал у нее перед носом пальцем так резко, что голова закружилась. — Ну все теперь, слово не воробей, да и воробей — не воробей, а слово, но вылетит, так не залетит, — забормотал он. — Запомни теперь, ты — Сестренка, а я — твой Крестный. Такие вот дела, Сестренка. Хорошее имя, повезло тебе, ничего не скажешь. Поблагодаришь меня потом, как поймешь, — он хмыкнул, вздернул конопатый нос и развернулся, исчезая в тени, словно бы его тут и не было. Она моргнула осоловело и выдохнула, расслабляясь. Какое странное место. Какой странный мальчик. — О, боги! Милая! Я же просил тебя никуда не уходить! — донеслось до нее вместе с дробью шагов. — Как ты? — Тут был очень странный мальчик, — честно ответила она, глядя в глаза. — Он назвал меня сестренкой. — Вот значит как? — отец выдохнул смешок и развернул коляску обратно. — Идем, устроим тебя. — Ты же вернешься за мной, правда? — встревоженно спросила она и заерзала, пытаясь развернуться и увидеть лицо отца, но проклятый корсет и воротник сковывали намертво. — Конечно, милая. Тебе не о чем беспокоиться, я решу все проблемы и нас больше никто не тронет. — Обещаешь? — на выдохе спросила она и замерла, настороженно вслушиваясь в ответ. — Обещаю, — тепло усмехнулся отец, легко касаясь макушки. — Найди себе тут друзей. Так и не заметишь как время пролетит. Она уныло угукнула и уткнулась глазами в стены. «Чем гуще каф, тем веселей дорога в Дом» — гласила крупная надпись на входе. Она еще не знала что за «Дом» и какой-такой «каф», но решила, что выпьет весь, чтобы не грустить, пока отец будет решать свои «проблемы». Она еще не знала, что сколько бы не выпила — этого никогда не будет достаточно.