fell in love in october

      Осень выдалась тёплой: изнуряющая жара давно уже сменилась комфортной температурой, и дожди, на удивление, тоже случались редко. Второй семестр старшей школы начался ещё в августе, но даже спустя два месяца в воздухе по-прежнему чувствовался этот сладкий запах уходящего лета. Конечно, он был уже не таким явным, как в первых числах сентября: медленно угасая, он оставлял после себя лишь едва уловимый мускусный аромат гибискуса.       Хотелось вернуться в прошлое (метафорически, конечно), расправить руки пошире и заключить в свои объятья большое июльское солнце. Уличить момент и тут же запрятать его лучи поглубже в свои карманы, чтобы потом холодными зимними вечерами греть о него замёрзшие на морозе пальцы.       Такемичи привык тосковать по летним денькам — это было обычным его занятием. Ведь когда ещё ему было наслаждаться своей юностью, если не летом? Всё время уплетая арбузы и дыни, бездельничая и развлекаясь с друзьями весь день напролёт? Ведь летом даже самые обыденные вещи почему-то казались в разы красивее: и палящее солнце над головой, и бескрайнее синее небо, тут и там усеянное пушистыми облаками, и даже прохожие — унылые, угрюмые люди, спешащие по своим делам. И влюбляться ведь тоже желательно летом, чтобы гулять вдвоём допоздна и целоваться на фестивале под звуки расцветающих фейерверков, как это принято у любителей сёдзе.       Никто ведь не влюбляется осенью. Унылой и серой осенью, которая пахнет лишь сыростью и мокрым асфальтом. Нет, ну вы сами подумайте: какая любовь, когда только и хочется, что уткнуться носом в подушку, накрыться с головой своим огромным одеялом, дабы спрятаться от несмолкающего будильника и доспать свои несчастные полторы минуты? Ещё и учёба эта дурацкая, старшая школа всё-таки, и нужно усердно трудиться, чтобы сдать промежуточные экзамены…       «Где уж тут найдешь время для любви?», — убеждённо говорил Такемичи.       Ровно до этой осени.       Ровно до октября, если уж быть точнее, и ровно до того момента, когда его лучший друг вдруг не раскрыл над его головой свой прозрачный зонт в один из тех жутких дождливых дней и не предложил проводить Такемичи до дома. Та самая улыбка на его тонких губах, которой мог удостоиться отнюдь не каждый, мягкий взгляд его зелёных глаз, низкий бархатный голос. Едва ощутимое соприкосновение их плеч, когда они вместе шли под одним зонтом, и их обычные бессмысленные разговоры, которые они всегда разделяли между собой по дороге домой.       И тогда Такемичи впервые почувствовал это.       Когда обнаружил себя пристально наблюдающим за Чифую, сладко сопящим у него на плече в полупустой электричке, и его щёки вдруг зарделись, а сердце забилось так часто, что едва не выскочило у него из груди. «А он красивый…», — глупо прозвучало в его голове, как что-то до ужаса очевидное и, конечно, всем давно уже известное и оттого совершенно, совершенно идиотское! И он тут же прикрыл свой рот рукой, побоявшись, что произнёс это вслух, и панически огляделся вокруг, едва не разбудив при этом Чифую, как будто кто-то из немногочисленных пассажиров мог заподозрить его в чём-то преступном.       Хотя, может, это и было преступно — влюбиться в Чифую? Влюбиться в самого обаятельного и самого очаровательного парня в школе, за которым бегал не один десяток популярных девчонок?       Такемичи всегда хотелось узнать, что чувствуют люди, когда влюбляются. Тем более, когда влюбляются в кого-то впервые в жизни. Например, в своих лучших друзей. Признаться, он был наслышан скорее о плохом, чем о хорошем: когда на симпатию не отвечали взаимностью, общение становилось глупым и неловким, и в итоге дружба заканчивалась — конечно, заканчивалась весьма плачевно. И именно это пугало Такемичи больше всего на свете: одна лишь мысль о том, чтобы потерять Чифую, была ему совершенна омерзительна.       Ведь Мацуно был неотъемлемой частью его сердца, его второй половиной, его человеком. Должно быть, не в том собственническом смысле, как это обычно трактовали другие: даже если изначально они и не были друг другу предназначены, их души нашли друг в друге утешение и спокойствие. И они сложились воедино, как складывались обычно пазлы, как складывались две части разбитой вазы или соединялись две звезды, всегда принадлежавшие одной Вселенной.       Чифую был его человеком, потому что всегда понимал и принимал в нём то, чего не видели другие: не только его силу, но и его слабость, не только его радость, но и его злость, его тоску, его отчаяние. Что бы ни случилось с Такемичи, Чифую всегда был рядом, чтобы разделить это с ним. Неважно, ждало их впереди хорошее или плохое будущее — он был здесь, крепко сжимая его руку и обещая, что они обязательно с этим справятся. И Такемичи верил каждому слову. Просто потому, что это был Чифую, а ему невозможно было не верить. И даже если бы он вдруг сказал ему, что Земля плоская, а два плюс два равняется пяти, Ханагаки бы поверил ему без раздумий.       Эта влюблённость была такой вдохновляющей и светлой, что Такемичи даже начало казаться, будто у него за спиной вдруг распахнулись огромные белые крылья. Он мог сделать всё, что угодно, мог даже оттолкнуться от земли и взлететь высоко-высоко над землёй, чтобы потом смотреть свысока на всех этих никчёмных и хмурых людишек, даже не знающих, не подозревающих о том, каково это — быть влюблённым в Чифую Мацуно!       Эти чувства не душили Такемичи, не ранили — напротив, они придавали ему столько сил и энергии, что поздней ночью он порою долго не мог уснуть из-за того, как много он чувствовал. Настолько много, что ему хотелось заколотить руками и ногами по бедной кровати, на которой он лежал, и глухо завыть в перьевую подушку. Всё его тело ломило от этих эмоций, его буквально выворачивало наизнанку. Каждая мысль о Чифую была настолько острой, что Такемичи краснел каждый раз, когда получал от него сообщение. Будь это просто «привет» или «увидимся» — это имело для него большое значение. Это пробуждало в нем что-то неизведанное, большое, пугающее своей глубиной — чувство, которое он никогда и ни к кому не испытывал прежде. Чувство, которое вынуждало его быть дураком, быть просто глупым влюбленным мальчишкой, чьё сердце трепетало от одной лишь мысли о лучшем друге.       И даже предстоящие экзамены больше не волновали Такемичи так сильно, как встречи с Мацуно. А особенно те, что случались у них на большой перемене. Когда Ханагаки вот уже пятнадцать минут как не слушал учителя, витая где-то в облаках, и то и дело поглядывал на часы, отсчитывая нарочито долгие минуты до звонка. А когда заветный час наконец наставал, он тут же вскакивал со своего места, небрежно скидывал учебники в рюкзак и, спотыкаясь, мчался на четвёртый этаж, где располагался класс Чифую.       «Привет!», — махал он ему рукой с другого конца коридора.       «Привет», — с улыбкой отвечал ему Чифую и, приближаясь, мягко трепал его по волосам. — «Пообедаем сегодня на крыше?».       Любить его было так естественно, словно Такемичи делал это абсолютно всегда, начиная со дня их знакомства на детской площадке и заканчивая сегодняшним днём, хотя это, конечно, было неправдой. Он знал, что влюбился в Чифую не с первого взгляда, быть может, не со второго и даже не с третьего, но сейчас, глядя на него, задумчиво листающего мангу или с забавным причмокиванием уплетающего свою лапшу, Ханагаки мог с уверенностью сказать, что не прожил бы без него ни дня.       Он никогда не размышлял о том, был ли у него хотя бы единственный шанс получить от Чифую нечто большее, чем дружескую привязанность, или он был обречен на одинокую жизнь с разбитым сердцем. Он ни на что не надеялся и никогда ничего не ждал, потому что ему действительно было… достаточно. Достаточно просто находиться рядом с Чифую и наблюдать за ним со стороны. Помогать ему, поддерживать его, проводить с ним время. Достаточно было просто быть частью его жизни, любить его тихо, пока никто не знает и не видит, делить эти чувства только с самим собой и лишь во снах иногда предаваться сладким мечтам.       И Такемичи в жизни не подумал бы, что земля способна так резко уйти у него из-под ног, когда однажды, на одной из их обычных посиделок, Чифую вдруг придвинулся к нему поближе и, не отрывая своего внимательного взгляда от его губ, рассеянно пробормотал: «Можно я тебя поцелую?». И, боги, как он мог спрашивать у него разрешения?! «Да, конечно же, да!» — хотелось ему воскликнуть. Но слова напрочь забылись, как забылось и всё вокруг, включая и умение дышать, и ускользающего здравомыслия Такемичи хватило лишь на короткий отрывистый кивок.       И тогда Чифую осторожно положил ладонь на его затылок, прикрыл глаза и некрепко прижался своими губами к губам Такемичи. Это было не так, как показывали в этих дурацких фильмах: по ощущениям немного странно, влажно, но очень тепло. Головокружительно. Словно сразу тысячи петард взорвались прямо внутри его тела — искры взмыли ввысь, разлетелись во все стороны, ослепительные и яркие, всех цветов радуги, и их встретили множеством радостных возгласов и аплодисментов. Как проходящие сквозь атмосферу метеоры превращаются в один протяжный белёсый след, так один поцелуй превратился в два, а два — в череду таких же поцелуев и объятий. И вот они уже не могут оторваться друг от друга: Такемичи хватается за узелки на старой толстовке Чифую, надеясь получить больше, чем можно, и мягко притягивает его к себе, пока Мацуно неумело исследует его рот своим языком. Они сталкиваются носами, сплетаются руками, пальцы путаются в волосах, когда пытаются наощупь найти друг друга в темноте едва освещённой комнаты, и губы врезаются в губы, а язык сплетается с другим языком в отчаянной попытке хоть как-то утолить эту жажду.       И нет ничего предосудительного в том, что на следующий день Чифую, смущаясь, отводя глаза и нервно потирая свой затылок, всунул ему в руки небольшую записку.       Всего лишь один вопрос.

      «Ты хочешь быть со мной?»

      И только один ответ.

      «Конечно, хочу»

      И всё-таки как же хорошо было влюбиться именно осенью!       Целоваться посреди пестреющей красным и оранжевым кленовой аллеи в свете лучей заходящего солнца, вместе гулять под дождём и по-детски прыгать по лужам, играя в «кто быстрее промочит обувь», вместе болеть и, конечно, без умолку болтать по домашнему, напоминая друг другу непременно принять лекарства. Вместе прогуливать школу и вместе за это отхватывать, вместе учиться и вместе преуспевать.       Просто…       Быть вместе.       Летом или осенью, зимой или весной — неважно, когда, неважно, в какое время года, только бы это время никогда не заканчивалось, и они всегда смотрели друг на друга с тем неподдельным восхищением и любовью, как делали это сейчас, сидя на крыше во время перерыва и разделяя между собой те особые моменты, что были понятны только им двоим.       — Что такое? — Такемичи как раз насвистывал себе под нос какую-то бессмысленную мелодию, когда вдруг заметил на себе пристальный взгляд Чифую.       Последние двадцать минут большой перемены Мацуно беспечно дремал на его коленях, но вот теперь его глаза почему-то оказались открыты, а из-за расширенных зрачков изумрудная радужка превратилась в тончайшую нить, почти незаметно обвивающую чёрный эллипс. Его тонкие губы были лишь немного приоткрыты, и с них соскользнул один-единственный краткий вздох, какой Чифую обычно издавал, когда смотрел на то, что ему очень нравилось — на Пике-Джея, на скидки в книжном через дорогу и, очевидно, на Такемичи.       Ханагаки лишь слабо улыбнулся, заметно смущённый таким повышенным вниманием к своей персоне.       — У меня что-то на лице?       Он небрежно ощупал свой лоб и щёки в поисках того, что могло бы заставить Чифую так внимательно смотреть на него, но ничего подобного не обнаружил. Из-за своих неуклюжих движений он только больше покраснел и, конечно, сразу же прикрыл своё лицо ладонями, чем вызвал тихий смех со стороны Мацуно.       — Ну-у-у, не прячься от меня, — с притворным недовольством протянул он, поднимая руку, чтобы осторожно отнять хотя бы одну из ладоней Такемичи от его налившихся краской щёк. — Мне просто нравится на тебя смотреть. Только и всего.       — Ах, Чифую, не говори таких вещей! — страдальчески взвыл Такемичи, меж тем краснея ещё сильнее.       — Почему? — ласково рассмеялся Мацуно. И задал — скорее риторический — вопрос, на который и так уже прекрасно знал ответ: — Тебе это не по душе?       — Да нет же! П-просто… — заикаясь, Такемичи попытался подобрать нужные слова, но у него ничего не вышло. Его плечи медленно опустились, сгорбились, брови нахмурились, и он глубоко вздохнул. — Это смущает. Я имею в виду… Это все ещё немного сложно. Я не знаю, как мне себя вести. Всё время боюсь сделать что-то неправильное или глупое, что могло бы тебя расстроить.       — Такемичи, — позвал его Чифую. И от того, как он произнёс его имя, у Ханагаки по телу пробежали мурашки. С достаточной строгостью, но всё с той же мягкостью и лаской. Так умел, наверное, только один Мацуно — одним лишь голосом возвращать Ханагаки обратно на твёрдую землю. Или, напротив, возносить его до самых небес. — Со мной тебе не нужно притворяться кем-то другим, слышишь? Ты можешь делать всё, что захочешь, когда захочешь! Всё, что ты посчитаешь нужным, будет правильным и для меня. Ты понимаешь? Просто будь со мной самим собой. Большего не нужно.       Он поудобней взялся за ладонь Такемичи, которую всё это время держал в своей, и бережно прижал её к груди.       — Это всего лишь я, видишь? — шёпотом сказал он и, поднеся руку к своим губам, оставил на тыльной стороне кисти небольшой поцелуй. — Я не кусаюсь.       — Именно потому, что это ты, я так сильно боюсь облажаться, — также тихо ответил ему Такемичи. И засмеялся больше от нервов, чем взаправду: — Ну, знаешь, как я обычно это делаю.       — Всё будет в порядке, — постарался убедить его Мацуно. — И мы тоже будем в порядке. Я в этом уверен.       — Когда ты так говоришь, мне становится легче.       — Знаю, — усмехнулся Чифую. И даже позволил себе расслабленно улыбнуться, вновь закрывая глаза. — Поэтому я и говорю.       — Ох, я же совсем забыл! У меня есть кое-что для тебя, — внезапно опомнился Такемичи.       — Что именно? — лежащий на его коленях Чифую лишь немного приоткрыл глаза и с полусонным любопытством поглядел на своего лучшего друга. Меньше, чем через минуту он привстал и лениво потянулся, между делом похрустывая пальцами, пока Такемичи возился со своим рюкзаком. И вот, спустя несколько мгновений перед ним наконец оказался небольшой пластмассовый контейнер. Ничем особо не примечательный, за исключением блеклого стикера с машинкой в правом верхнем углу.       Чифую перенял его с опаской и предусмотрительно встряхнул. Осмотрел со всех сторон, покрутил и повертел, как ребёнок, получивший в подарок навороченную игрушку, придирчиво принюхался, надеясь учуять хоть какой-то запах, но когда понял, что это бесполезно, то всё-таки несмело приподнял крышку.       — Ты сделал мне бенто?! — обескураженно воскликнул он.       — Я не уверен, что получилось вкусно, но… — Такемичи запустил пятерню в свою шевелюру, бесцельно ероша и без того лохматые волосы.       — Н-нет, я… — заикаясь, попробовал объясниться Мацуно. Но слов не осталось — он был поражён, ранен в самое сердце жестом своего дорогого партнёра, и, кажется, это было смертельно. — Я имею в виду… Ты действительно сделал его для меня?!              — Ну да… А для кого же ещё? — Такемичи непонимающе заморгал. Его лицо тут же преобразилось, он вновь потянулся руками к контейнеру, когда с губ сорвалось тихое и почти разочарованное: — Тебе не нравится бенто, да? Боже, прости меня, я всё исправлю!              — Нравится! — тут же возразил Чифую, отдёргивая контейнер в другую сторону. — Мне нравится! Очень нравится. Просто… Я не ожидал получить его от тебя.       — Я заметил, что все школьные парочки готовят друг другу бенто, — скромно признался Такемичи. — И подумал: а чем мы хуже?       — И правда, — без труда согласился Чифую.       Он потянулся и быстро клюнул Такемичи в щёку, а затем с жутко довольной улыбкой уселся обратно на прежнее место.       — Спасибо, — счастливо пролепетал он. И с самой широкой на свете улыбкой добавил: — Завтра я обязательно приготовлю для тебя! Обещаю!       — Договорились, — кивнул ему Ханагаки. Это было такое прекрасное, такое беззаботное время, когда можно было сделать от всего остального мира и просто быть рядом с любимым человеком, любить его безмерно и безотчетно и позволять любить себя в ответ с такой же силой.       Но радости не суждено продлиться долго: продолжительный звук школьного звонка невесело оповестил учеников о начале нового урока.       — Ну вот, — тоскливо вздохнул Такемичи. На смену мыслям о Чифую прошли другие — куда менее радостные и воодушевляющие мысли о предстоящей математике. — Нам уже пора идти.       — Не хочу, — Чифую показательно зевнул, снова улёгся на колени Ханагаки и сделал вид, что снова крепко задремал.       — Чифую, у нас будут проблемы, — предупредил его Такемичи скорее для успокоения собственной совести, нежели для того, чтобы действительно уговорить Мацуно, который, очевидно, уже принял своё решение.       — Да? Ну и к чёрту их, — пробубнел он невнятно. — Давай прогуляем? Если и накажут, то наверняка оставят дежурить после уроков, и тогда мы снова останемся наедине. Видишь? — он открыл свои глаза, хитрые, как у нашкодившего кота, и усмехнулся. — Я всё рассчитал. Это идеальный план! А знаешь, почему он такой?       — Потому что его придумал ты? — с улыбкой покачал головой Ханагаки.              — Именно так. Скажи мне, каково тебе встречаться с гением?       Какое-то время назад Такемичи может быть и посетовал на безалаберность своего лучшего друга, но сейчас он даже и не думал ему возражать. Во-первых, план Чифую действительно казался ему идеальным, а во-вторых, нельзя было лишить себя такой драгоценной возможности потешить его самолюбие. Мацуно определённо нравилось, когда его хвалили, и Такемичи — признаться — нагло этим пользовался. Хотя, наверное, правильнее будет сказать, что ему позволяли этим пользоваться.       — Цуно, — позвал его Такемичи некоторое время спустя, когда все школьники расселись по классам, и в здании снова стало тихо.       — Да? — лениво отозвался Мацуно. Такемичи перестал гладить его по голове, и отсутствие этого жеста заставило Чифую отреагировать так, как реагировали малые дети на отсутствие ласки и тепла — он обиженно надул губы.       — Ты сказал, что если мне захочется, я могу сделать всё, что посчитаю нужным? — уточнил Такемичи, возвращая руку обратно на макушку Мацуно и нежно проводя ею по его светлым волосам. — И это будет правильным, так?       — Мгм, — промычал Чифую. И вдруг открыл глаза: — А что? У тебя появилась какая-то идея?       Такемичи, казалось, раздумывал ещё какие-то доли секунды, прежде чем наклонился, бережно взял Чифую за подбородок и прикоснулся своими губами к его теплым и влажным губам. Вкладывая в него все, что он чувствовал, все свои мысли и чувства, которые он не мог озвучить, слова, которые он не решался произнести вслух. Всё это оказалось заложено именно здесь — в этот самом поцелуе. И когда Такемичи отстранился, он встретил ошеломлённый взгляд Мацуно. В нём растерянность была смешана с восхищением, а доверие — с абсолютным обожанием. И видя то, как бесподобно краснеют чужие уши, Такемичи думал только о том, что ему действительно стоило время от времени выкидывать нечто подобное, чтобы наслаждаться таким замечательным видом.       — Дурак, — глухо проворчал Мацуно, тут же прикрывая рот рукавом своей белой рубашки. — Я не ожидал, что ты сделаешь это так внезапно.       Будь это кто-то другой, а не Такемичи, он бы наверняка обиделся на такую неоднозначную реакцию, но Ханагаки знал как никто другой, что Чифую точно это понравилось. Ничто на свете, ни один жест не мог скрыть ото всех эти блестящие зелёные глаза. Они выдавали его с головой. Его страсть, его желание — все его чувства было написаны на его лице. Или, может, это Такемичи знал его так хорошо, что научился без особого труда распознавать его истинные эмоции. И даже если бы в этом мире не осталось ни единого слова, вы можете быть уверены: глаза Чифую рассказали бы Такемичи о его любви.       Ханагаки заулыбался против воли, когда вновь склонился над Мацуно и заговорил так тихо, будто хотел поведать ему какой-то большой секрет:       — Хочешь ещё?       И Такемичи мог поклясться, что в этот момент глаза Чифую засияли так ярко, что из них посыпались серебряные звёзды. Мацуно облизал свои пересохшие губы, как будто ему безумно хотелось пить, и он умирал от жажды. Он безмолвно схватил Такемичи за основание галстука и до конца сократил то небольшое расстояние между их лицами, чтобы горячо прижаться своим ртом к его рту. Испить его до дна, без остатка, ничего не оставив взамен. Потонуть в этих чувствах, как в омуте, оставив позади заботы, найти своё лето в золоте очередного октября — нет, найти его в свете любимых глаз, напоминающих о цветущей зелени, и в мягких, похожих на солнце, светлых волосах. Найти, должно быть, самого себя в другом человеке, родном и близком юному сердцу.       Найти свою любовь одной обычной непримечательной осенью.       И точно знать, что их счастливое «завтра» продлится не меньше, чем целую жизнь.