Как мы ещё не сдохли в этом аду...

— Блять! Сука! Из коридора послышался хриплый выкрик и шум падающих коробок. Лезвие выскальзывает из дрожащих рук и с тихим лязгом падает на пол, оставляя за собой вереницу ярко-красной кровяной росы и пропадает из виду. Взгляд судорожно бегает среди полосок на ламинате, ища хитро спрятавшееся среди них тонкое лезвие от бритвенного станка. «Блять», — внутри всё резко покрывается колючим инеем. Надо быстрее действовать, пока никто не узнал, но… — Да ёбанный рот! — выкрик второй. После этого из коридора слышится глухой шорох, с угрозой предупреждающий о том, что что-то ещё вот-вот готово свалиться откуда-то сверху, но оно сдерживается всеми своими жалкими силами. — Да ёб твою мать… БУТЫЛЫЧ!!! Сердце бьётся так, будто бы к моему лбу прижато дуло заряженного автомата. Крик сподвиг меня в последний раз с разрывающимся сердцем поглядеть на окроплённый гирляндой красных капель пол, в сердцах плюнуть на это с надеждой, что пронесёт, протереть кровь носком и рвануть как можно скорее в коридор. Натягивая в спешке чуть ли не по самые кончики пальцев рукава в голове зудела тревожная мысль: «А вдруг кровь просочится через ткань? Как я это объясню?». Боже мой, о чём я вообще думаю? Какая кровь, зачем, почему я вообще это сделал? Я же и крови боюсь, тогда почему я этим занимаюсь? Она с видом Атланта пыталась удержать на своих худых плечах три огромные коробки, которые бы уже совсем соскользнули с верхней полки шкафа, если бы не мои вовремя подоспевшие руки помощи. Почти пострадавшая облегчённо выдохнула и тихо прохрипела «спасибо», когда я запихнул последний картонный ящик на своё законное место. — Брялочек, почему ты сразу не попросила помочь? Что ты искала? — заботливо поинтересовался я, осматривая её на наличие повреждений. Она прятала взгляд и пыталась отстраниться. Опять злится… Казалось, что я могу слышать, как от злости у неё скрипят зубы. — Сама всё могу, не держи меня за недееспособную! — прорычала она. В её голосе дрожали ноты глубокой обиды — ей всегда кажется, что если она попросит о помощи, то сразу же опустится в глазах других. А тут ведь я опять намекаю о том, что самостоятельно она что-то всё-таки сделать не может. Выпустив усталый вздох, я зажмурил глаза. Крепко, до боли и геометричных узоров на фоне чёрного тумана. Раз, два, три, глубокий вдох и вы-ы-ыдох… Мне не приятно, что она себя так ведёт, но пока что ничего поделать с этим я не могу, могу только успокоить её и успокоиться самому… Открываю глаза. Её светлый облик замылился на несколько секунд. Она стоит с хмурым видом, прислонившись спиной к шкафу, будто бы чего-то ожидая от меня. Страх тысячью опарышей прогрызал у меня в груди дырку. Чего от меня хотят, я опять делаю что-то не так, что я должен сделать? Недолго думая, я осторожно притягиваю её к себе. Обнимать Брялка, когда она сердится — дело рискованное, мягко говоря. . . … Неправильно я выразился. Брялок в принципе очень не любит прикосновения. Как она это сама описывает: «Только чувствую чужие руки на теле — сразу как будто бы током прошибает». Она глубоко вздохнула, качнулась и ткнулась носом мне в грудь. Тепло. Приятно. Как маленький чайник обнимаю. Она постоянно чем-то кипит, бурлит и наровит больно обжечь каждого, кто неосторожно схватит её. Но ко всему и всем должен быть свой подход, а к ней подходить надо, вооружившись рукавичками-прихватками. Я постоянно мёрзну. А с ней рядом тепло. Хочу попросить её, чтобы мы обнимались чаще, а то я всегда лезу к ней без разрешения. Хотя, куда ещё чаще… Воспользовавшись хрупким, ненадолго восстановившимся спокойствием, я аккуратно касаюсь её волос. Её волосы пахнут пылью и чем-то острым, колючим, как грозовой ветер. Мои пальцы впитывают тепло, как высохшая земля — дождь, но внутри всё ещё что-то жалобно сжималось в ледяной комок. Я весь дрожу. Почему она никогда не дрогнет? Волосы у Брялка короткие, каштановые, вьющиеся и вечно запутанные. К расчёске она тёплых чувств не питает, да и притрагиваться к бедламу на своей голове обычно запрещает всем, кроме меня. Не знаю, почему я такой особенный. Когда я взаимодействую с её волосами, она никак на это не реагирует. Ну, ни положительно, ни отрицательно. Мол, гладь, трогай, только не мешай. Стыдно часто становится. Ей не приятно видимо, а я её лапаю. Нет смысла кого-то касаться, если ему это не приносит удовольствие. — Всё? — она устало подняла взгляд. Вспышка гнева подавлена, я со своей задачей справился. Где-то внутри что-то ёкнуло, что-то зашевелилось и в глубине фантомной дырки посреди тела на доли секунд вспыхнула гордость. Я помог, я спас, я молодец. Я кивнул и нехотя отпустил её, хотя на мои вопросы она так и не ответила. Тело стремительно остывает, словно мертвея вдали от неё, и мысли из мягких зефирных облаков ледяным дождём начинают капать мне на мозг. Всё нутро уже воет и выворачивается наизнанку, хочется скорее возобновить разорованные объятия… А там, где-то в комнате валяется лезвие, носок на правой ноге — в крови, рукава — в крови. Брялок осталась в одиноком коридоре, а я рысцой побежал обратно. Плотно закрыв двери, я выдохнул и посмотрел на потолок. Она ничего не узнала. В следующий раз надо быть аккуратнее, хотя следующего раза вообще быть не должно. Надо быстрее переодеться. Заглянув в шкаф, я чуть поперхнулся горькой досадой: обнаружил, что все мои домашние кофты в стирке. А как я буду ходить в футболке, когда у меня на руках это?.. Я нехотя стягиваю с себя свитер. Шерсть отлипала от окровавленной кожи с противным покалыванием. Каждая ворсинка — как игла. Так и должно быть. Я заслужил. Поверхность оголённого тела покрылась инеем мурашек, и только свежие борозды ран на запястьях горели противным болезненным жаром. Шерстинки прилипли к запёкшейся крови, придётся мыться и обрабатывать. Пока я думал, чем скрыть следы моих преступлений против самого себя, в коридоре с треском хлопнула входная дверь. Она ушла. Теперь я тут один. Я осторожно выглянул из комнаты с тлеющей надеждой на то, что Брялок ещё тут. Но нет. Она всё-таки ушла. Воздух в квартире стал густым, как сироп. Стены медленно поплыли. Я ущипнул себя за запястье — боль пробивалась как будто сквозь вату, тупая и далёкая. Тлеющая надежда быстро превратилась в окурок из обиды, потушенный обо что-то живое и мягкое внутри меня. Всё так быстро произошло. Реально ли это вообще? Холодно. Больно. Пусто. Хочу к ней.

***

Кружочки из телеграм-канала Брялка, выложенные в 17:34 не сулили ничего хорошего, но и ничего особо плохого на первый взгляд в них нет: она показывает две бутылки пива и бутылку йигройша, на заднем плане слышен голос Кнайфа и Курасана. Честно, я не понимаю, что их так тянет друг к друг. Мыши кололись, плакали, но продолжали жрать кактус? Ещё больше не понимаю, зачем они регулярно собираются в каких-то ебенях на пьянки, если они друг друга искренне ненавидят. Снова вспыхивает странное, омерзительное чувство. Что-то кисло-желчное, как рвота на голодный желудок. Курасан… опять Курасан. Она смеётся с ним. С ним ей лучше? Я знаю, она ненавидит его. Но точно ли знаю? Может, это я — её самая большая ошибка? Может, я — тот, кого терпят, пока не найдут лучше. Я ревную, наверно. Я ведь её лучший друг, почему ей только со мной так нехорошо? Рассматриваю фотографию от 21:17. Брялок стоит в потёмках на фоне своего незаконченного рисунка на гаражной стене, по её лицу размазана кровь. Я провёл большим пальцем по экрану, по её окровавленной щеке, хотел стереть кровь. Потом резко отдёрнулся, будто обжёгся. Почему-то я внезапно не ощущаю того пьяного жара, который разливается по венам при виде её лица. Вместо этого внутренности будто бы плесенью покрываются склизким отвращением, колючей злобой. Омерзительна и Брялок, и Курасан, и Кнайф, и весь мир, и я сам. Хочется отмыться от этих чувств, я не хочу это ощущать. Что случилось? Ответ известен и понятен: набухалась, подралась. Это я услышал и от неё самой, и от Кнайфа, и от Курасана. Последнего я могу поблагодарить лишь за то, что он позвонил мне и сказал, где забрать Брялка. Лёд под рёбрами растаял, превратившись в кислоту.

Пушистик <3

В сети

Сегодня ты будешь спать на диване?

23:46

Диван в коридоре. Она пришла, помылась и сразу плюхнулась туда. Обычно мы спим вместе на раздвижной кровати. Пушистик <3 + 23:47

Со мной не хочешь?

23:47

Пушистик <3 - 23:50

Я в чём-то провинился?

23:50

Пушистик<3 - 23:52 Волнение стремительно захлёстывает волна раздражения. Брялок, ну блять, ты что, с калькулятора мне пишешь? Почему никогда нельзя поговорить нормально?

Тогда в чём дело?

23:53

Пушистик <3 Иди спи. 23:56

Не могу, я пью чай

23:57

После этих слов она вышла из сети и пришла ко мне на кухню. Я молча окинул взглядом её тонкую фигурку в майке, сиротливо ютившуюся в дверном проёме. — Ты что-то хочешь? — я рад. Я несказанно рад снова её видеть, хоть мы и живём в одной квартире. «Я, словно овчарка из ФСКН, нашедшая тонну соломки, моё сердце — пропеллер, в моей голове сплошной абырвалг», как пел Нойз МС. Но эту радость хочется скрыть от её тёмно-карих глаз куда подальше. — Не знаю, — Брялок молча села напротив меня. — Чай будешь? Она кивнула, и я пошёл делать чай для неё. «Чай вытрезвляющий и успокаивающий, шот заварки и около 200 мл кипятка…» — думал я. Суббота уже почти закончилась, почти что послезавтра снова на учёбу, потом на работу. Может, взять на три дня больничный? Я совсем заработался, никуда не хочу идти. Вроде мне нравится работа в баре, но основную проблему составляют пьяные посетители, которые докапываются до меня и просят номер, думая, что я девушка. Наконец-то мы уселись. На кухне повисла липкая, тягучая тишина, и никто из нас не горел желанием выбираться из-под её давящей толщи. В такие моменты я не хочу говорить первым, пусть это делает она. Но по итогу, почти всегда я первым пытаюсь выбраться из вязкой карамели молчания. — Помнишь прошлый день рождения Замазыча? — вдруг произносит Брялок, задумчиво глядя в свою кружку. Я нахмурился. К чему это вдруг она? — Ну да. Ты ещё тогда руку левую сломала, — у Брялка, по факту, рука только одна, левая, вместо второй протез, но она его называет тоже рукой и очень злится, когда кто-то не делает так же. — Не-не, мы же его ДР в баре праздновали… Я там руку точно не ломала. — Брялочек, ты, наверно, про день рождения Пикчера, Замазыч не пьёт… — А, да-да-да. Ну, короче, помнишь, как мы набухалась? Меня как будто бы лицом макнули в кипяток. Блять. Зачем она это вспомнила… — Ну… Да?.. — А помнишь, что было потом? — Брялок подняла взгляд на меня. На блестящей поверхности её глаз мерцала озорная искорка блика от лампочки. — Не помню, — соврал я и хлебнул из своей кружки. — Мы приехали домой, я тебе искусала всю шею, а потом… Горячая жидкость выплеснулась через нос. Я с громким кашлем и слезами на глазах от жгучей боли в горле отвернулся от неё. — Брялок, ну уговаривались же не вспоминать!!! Она захихикала. Отхаркавшись, я бросил на неё скорый взгляд и прохрипел: — А к чему ты это вспоминаешь? У тебя что, было это… ну это самое с кем-то? Это первое, о чём я подумал. Но только с какого перепугу меня это так волнует? Она — моя лучшая подруга. Мы не в отношениях. Я не имею права её ограничивать в этом. — С кем? — она посмотрела на меня, как на сумасшедшего солевого наркомана, который бегает голым по улице. Я замялся. Что за вопросы блять? — Ну как «с кем»? С Курасаном, Кнайфом… Может, с Пикчером… Или даже с Ёшкой? Она громко рассмеялась и схватилась рукой за голову (протез… ну, то есть вторая рука была на зарядке в комнате). — Бутылыч, ты дурак. Курасан — блядота спидозная, его весь город перетрахал, у него девушка есть, к тому же, а Кнайфу Лампчка нравится, с какого перепугу у него бы на меня встал? Я чувствую, как кончики моих ушей горят. — А остальные?.. — После того, как Пикчер начал встречаться с Клеви, то с ним рядом даже стоять стало невозможно. Клеви сразу же начинает истерики закатывать, ревнует же, блять. А Ёшка с Кратким ебётся наверно, — она выдохнула. Между нами на несколько минут повисла невыносимая тишина. — Клеви мёртв. Брялок поправила: — Не мёртв, а исключён. — Но его с нами больше нет. — Всё, я спать. Спокойной ночи. Она встаёт из-за стола и на прощание треплет мне волосы. Я сижу в немом оцепенении, будто бы меня парализовало. По продрогшему телу от низа живота медленно распространяется пульсирующее тепло.