В тревоге уснул городок благочинный

Эта новелла полна надежд: одну убивают, другую возлагают на Клюева, третья рождается в глазах Штольмана. Просмотр оставляет ощущение смены жанровой ипостаси: детектив начинает играть всеми оттенками мыльного пузыря, от неуемных мужских страстей и незаконного ребенка до амнезии Коробейникова, которая идет ему на пользу, так как, забыв о необходимости ненавидеть Штольмана, он успешно направляет энергию в русло сыска. В результате первого убийцу арестовывают в рекордные сроки, до собственно убийства. Однако полиции этого мало. Сыщики применяют деликатный метод допроса к подростку с тяжелым взглядом и лексиконом учителя словесности: в полный голос сообщают о насильственной смерти отца и осторожным шепотом просят о помощи в поимке еще одного, на всякий случай. У всех дам в этой новелле что-то постоянно выходит за рамки приличий: то прическа, то акцент, то эхо, то сын, то младший Миронов. Только к концу начинаешь понимать, что неприкаянность части волосяного покрова означает не отсутствие расчески, а наличие куафера, причем одного на всех; цыганское эхо и особенности туалета Петра Иваныча с поправкой на кусты – тонкий сценарный юмор; а убийственное решение проблемы инцеста – заботу матери о ранимой душе отпрыска. Акцент, очевидно, критский, - это нить следствия, следуя которой, дядя превращается из дамского угодника в дамского негодяя. Штольман вмешивается в расследование Анны ради заключительной фразы - он отомстил бы за смерть любимой, если бы это была Анна, оставляя ее гадать, значит ли это, что любимая не она?