Валяшка

      Дилюк стонет в кулак, сжимая член. Здесь, среди древних развалин, можно сбросить с себя всё кроме маски, и половина удовольствия — в ласкающих спину солнечных лучах. Другую половину Дилюк сминает в кулаке. Короткое, до неприличия надушенное письмо. Отправитель не знал, сколько оно пролежит в тайнике, и не пожалел парфюма, но разминулся с адресатом на пару часов, не больше. Дилюк всегда находит его письма сразу — и в этом ещё одно доказательство их необъяснимой близости, их иррационального желания следовать по жизни бок о бок. Так было в юности. Так осталось и теперь, когда уже никто в Мондштадте не верит, что они когда-нибудь помирятся.       Дилюк закрывает глаза. Под веками вспыхивает медовый образ. Кэйа из фантазий жарко смотрит через плечо и, опираясь на добротное кресло, шире расставляет ноги. Между ягодиц блестит от смазки. Он готов. И член Дилюка стоит так, словно не знал дрочки сотни лет. С губ срывается стон. Дилюк сильнее прижимает кулак ко рту, и носом жадно обоняет смятую бумагу.       Д, ты помнишь, как часто мы бегали сюда за валяшкой?       Он помнит. Помнит так ясно, словно всё было вчера. Проклятье! И чем больше проходит лет, тем меньше ему хочется это забывать.       У местных ягод и впрямь дивный вкус. Ты первый, кто меня чем-то таким угостил.       Да как он это делает? Дилюк, сколько ни старался, так ни разу и не смог сочинить настолько же чудовищно двусмысленного письма!       Да, прямо здесь, среди этих невзрачных развалин... Отличный был день.       Дилюк рычит сквозь злые слёзы, всё яростнее надрачивая член. Перед глазами снова Кэйа, уже другой. Видел ли кто-то ещё его таким нетерпеливым и смущенным? Дилюк тогда почему-то был уверен, что понадобится долгая осада, но эта крепость сдалась ему без боя.       — Кэйа... — остаётся лишь надеяться, что он не кричит это имя вслух. — Кэйа!       Порой я заглядываю сюда, но собирать валяшку одному и вполовину не так весело.       Дилюк никак не может кончить, хотя доведён до предела. Так бывает всегда, если дрочишь один. То есть, просто: всегда. Он не помнит, когда последний раз кончал в присутствии другого человека.       — Давай, — шепчет Дилюк. — Давай же... Скорее!       Он сжимает себя до боли, впиваясь ногтем большого пальца в крайнюю плоть под головкой. Очень скоро Дилюк пожалеет, но прямо сейчас ему это нужно. Нужна отдающая сладостью боль. Нужно самое интимное воспоминание о Кэйе. Нужен лист бумаги, исписанный его руко...       Семя наконец брызгает на древние камни. Сильнее откинувшись на стену, Дилюк сползает на ворох своей одежды. Ноги его не держат. Сердце бьётся где-то в горле, а перед глазами пляшут огненные круги. Кэйа, Кэйа, Кэйа, Кэйа, Кэйа — это всё о чём он способен думать. Дилюк малодушно молит Архонтов, чтобы всё оказалось ловко подстроенной ловушкой, чтобы прямо сейчас к нему вышел обнаженный Кэйа и без лишних слов опустился на вновь твердеющий член.       …Но среди развалин — только ветер, навевающий тоскливые мысли о былых временах, эфемерные образы которых порой можно уловить над разбитыми камнями. Утерев пот и слёзы со щёк, Дилюк расправляет смятое письмо, чтобы ещё раз прочитать постскриптум.       P.S. Странно, что даже после стольких прожитых лет и перепробованных ягод, стоит речи зайти о чём-то особенном, мне вспоминается именно твоя валяшка. Возможно, я просто дурак?       Когда Дилюк уходит, в тайнике под отколотым камнем остаётся ждать своего часа сухой ответ: «К, избавь меня от оценки твоих умственных способностей. Вкус валяшки действительно сильно зависит от места произрастания. Мы взрослые люди, и если нужна именно эта, то я не стану вырывать её у тебя изо рта, когда мы здесь встретимся».