Петунии

Ривай обожал петунии. Ласкаемые последними лучами солнца цветы переливались всевозможными оттенками бордо. Лёгкий ветер едва уловимо качал листья с бутонами, тихо шелестя. Изящные пальцы трепетно коснулись соцветия — на ощупь словно тончайший бархат, надавишь — и испортишь текстуру. Изысканная нежность, но столь недооценённая. Цветы пахли дурманяще, раскинув свои лозы почти до пола, скрывая решётчатую изгородь под пышными бутонами. Чёрный комок шерсти недовольно зашипел, когда его подняли с уютного кресла, но, оказавшись на коленях, довольно заурчал, подставляя морду под ласки. На низком стеклянном столике в фарфоровой чашке остывал чай, исходя чуть заметным паром. Напиток был терпким и оседал едва уловимой горечью на языке, раскрывая вкус. Вечер определённо удался, кровавый закат обещал проливной дождь утром, и было бы хорошо — лето в этом году выдалось невыносимо жарким и душным, изнуряющим. И в этот момент, невесть откуда, отчётливо пахнуло черникой. Хотя пахнуло — не то слово. Отвратительно и едко впилось в лёгкие дурным приторно-сладким ядом. Закашлявшись, Ривай недовольно поднялся, спихивая с колен урчащую кошку, и осторожно свесился с балкона, стараясь не помять цветы. Шлейф дыма действительно тянулся снизу, окутывая едким облаком и вызывая новый удушающий приступ кашля. Ривая знали как весьма спокойного, рассудительного и здравомыслящего человека. Но даже у таких людей бывают пункты, выводящие из себя буквально за секунду. На наручных часах стрелки показали половину девятого — ещё не время, но полчаса погоды не сделают. Взяв лейку и стараясь не дышать, Ривай стал поливать цветы, нарочно проливая пару капель мимо. И, удостоверившись, что именно под ним стоит сейчас источник отравы, от души ливанул воды, только лишь хмыкнув на отборный мат соседа снизу. Громкая трель дверного звонка застала Ривая на кухне, ополаскивающим чашку. Шансы, что сосед психанёт, были велики, но он, что, правда, припёрся? — Слушаю? — распахнув дверь, он уставился на, предполагаемо, жильца снизу. Высокого, с охренеть каким прессом, просвечивающим сквозь мокрую борцовку. — Вы меня облили водой, — нотки раздражения в голосе искрили, оттеняя, на первый взгляд, спокойный тон. Хрипловатый, даже, можно сказать, низкий, но это не помешало мурашкам промчаться вдоль позвоночника. — Разве? Какое досадное недоразумение, видимо, случайно, — Ривай скрестил руки на груди и, не подавая виду, рассматривал обрамленное влажными прядями лицо. Красивый до жути. — Случайно? — пухлые губы тронула усмешка, и новая волна дрожи покрыла кожу на руках. — Нет, не случайно. Ривай удивлённо вскинул бровь, задавая немой вопрос. Сосед в ответ вскинул руку и глянул на часы. — Сейчас восемь тридцать пять, слишком рано для полива. Обычно вы делаете это в девять. И крыть нечем. Только вот откуда ему знать это? — Следишь за мной? — Нет, но заканчиваю работать в девять, выхожу на балкон и оттого знаю. — Раньше такой вони я не наблюдал. Сосед встрепенулся, удивлённо округлив глаза. — Стойте, — пухлые губы растянулись в улыбке, — вы, что, — рука инстинктивно легла на живот, в попытке сдержаться, — из-за дыма устроили мне душ? — но звонкий смех всё же отскочил эхом от стен подъезда. При других обстоятельствах Ривай тоже, определённо, посмеялся бы. Но сейчас цыкнул, складывая руки на груди, удивляясь глупости и необдуманности своего поступка. Мог же просто прийти и попросить не курить, так что же случилось? А сосед, отсмеявшись, поднял голову, убирая подсохшие вьющиеся пряди с лица. — Простите, постараюсь больше не курить, — в невозможных раскосых глазах ещё плескалось веселье, но сосед уже развернулся и быстро сбежал по лестнице. Хлопнула дверь, а Ривай всё так же продолжал смотреть перед собой, пока чёрное чудо не потёрлось о ноги, жалобно мяукая и выпрашивая еду. Прошла неделя. Сосед действительно сдержал обещание, и больше ядовитых облаков дыма не наблюдалось, однако Ривай стал прислушиваться. Действительно, около девяти едва слышно скрипела дверь, потом по плитке ступали босые ноги, а дальше приглушённое пыхтение наводило на мысль, что сосед разминает затёкшую спину. Осторожно полив цветы, Ривай вернулся на кухню за чаем, но в дверь раздался звонок. Гостей он не ждал, поэтому удивился, но всё же открыл. Сосед на этот раз был в спортивной одежде — неприлично коротких шортах с белой каймой, повязках на запястьях и широкой майке, оголяющей накачанную грудь почти до талии. В картину не вписывалась кошка Ривая, с нашкодившим видом висящая колбасой в больших ладонях. — Ваша? Ривай проморгался, поняв, что не услышал вопроса, но инстинктивно кивнул, забирая дурное создание из рук. Собственные ладони показались маленькими и едва ли не прозрачными на фоне загорелой кожи соседа. Поблагодарив, он коротко кивнул на прощание, закрыл дверь и уставился на кошку, что завалилась на спину, словно говоря: «Давай, почеши меня, человек, я дома». А недавний нашкодивший вид был, видимо, для соседа. Вот чертовка! На балкон чёрному чудовищу путь теперь был заказан. И даром что сидела у двери и мяукала дурниной. Но нет, Ривай не сдавался. Прошла ещё неделя. Ривай понятия не имел, что поспать ему не дадут. Музыка хоть и не была громкой, но вибрациями и отдалёнными мотивами раздражала. Смех и редкие выкрики выводили из себя, а потянувшийся с окна отвратительный шлейф дешёвого табака стал последней каплей. Спускаясь вниз, Ривай думал, почему он вообще вмешивается. Вызвал бы полицию, и дело с концом. Но прежде чем мысль сформировалась окончательно, пальцы уже жали кнопку звонка. Открыли не сразу и не с первого звонка. Хозяин квартиры был пьян, и Ривай невольно засмотрелся в лихорадочно блестевшие глаза. — Перестаньте шуметь. Уже за полночь. Сосед вытянулся, посмотрел на часы и потом снова на Ривая. — Извините, увлеклись! Будем тише! Цыкнув языком, Ривай развернулся и начал подниматься по ступеням, когда его запястье перехватили, не рассчитав силы. — Постойте… — шёпот прошёлся по коже и заставил замереть. — Эре-е-ен, сколько можно?! Вернись! Ты там умер?! Значит, Эрен. «Э» с очень приятно тягучей «р» и придыханием на «ен». Ривай, уже успевший распробовать имя у себя в мыслях, сморгнул наваждение, отчаянно тряхнул головой и выдернул руку. — Прекращайте. Или позвоню в полицию, — сказал. — А как вас зовут? Меня Эрен, как вы уже поняли, — Ривай замер, успев преодолеть всего пару ступенек, и обернулся. Сосед тут же оказался рядом, ступенькой ниже, оттого и лицом напротив. — Скажете? — Ривай, — невольно признался он и тут же прикусил язык, вырываясь из-под гипноза пьяных омутов. Цыкнув, стал подниматься по ступеням, на этот раз точно возвращаясь к себе. И уже у самой двери расслышал, как его собственное имя пробуют на вкус, смакуя так же, как и он минутами ранее чужое. И Ривай готов был поклясться, что так сладко его имя не звучало ещё ни с одних губ. Звонкое «Р-р», переходящее в мягкое «ива», и слишком воздушное «и» краткое, почти как «и». Держась за ручку своей двери, он гипнотизировал запястье, словно на нём могла снова оказаться широкая ладонь. От звонка в дверь ещё неделю спустя Ривая передёрнуло. На пороге стоял мокрый до пояса Эрен и молчал. На улице было все так же жарко, ни единого облачка за весь день не наблюдалось. — Что случилось? — Это исключительно ваша забота устраивать мне внеплановый душ? Ривай удивился вполне искренне. Цветы он ещё не поливал, да и, в принципе, только заваривал чай. Но тут его осенила догадка. — Погоди. Эрен поёжился от громкого «МЯ-ЯУ» на всю квартиру и повторно встретил хозяина квартиры, с улыбкой смотря, как тот держит в руках мокрую кошку. Сетку, конечно, Ривай соорудил, натянув по периметру балкона, чтобы животное не упало, но опрокинуть лейку с отстоянной водой она не помешала. — Очаровательная кошка, — напряжение, повисшее в воздухе, уступило место лёгким улыбкам. А неблагодарное животное в руках Ривая заурчало, вывернулось, спрыгнуло на пол и, задрав хвост, подошло к соседу. И секундой после стало тереться влажной шёрсткой о мягкие спортивные штаны гостя, оставляя влажные пятна. — Кажется, я ей нравлюсь, не находите? — Предательница, — Ривай скрестил руки на груди, почти всерьёз злясь на кошку. — Я тут подумал, — Эрен поднял откровенный взгляд, по-хитрому улыбаясь, — что готов вас простить за чашку чая. — Что? — Что? Улыбка Эрена стала шире, и он, зайдя в квартиру, внаглую запер за собой дверь, снимая уличные тапки. Подняв кошку на руки, стал поглаживать по шёрстке, ловя довольное урчание в ответ, и выжидающе смотрел на Ривая, переминаясь босыми ступнями на холодной плитке. Тот цыкнул и жестом пригласил незваного, но, кажется, желанного гостя в дом. Вручив два полотенца и выпроводив на балкон обоих, принялся заваривать чай. — Они так вкусно пахнут, — Эрен уже ждал в широком кресле и, аккуратно поддерживая длинными пальцами бутон, наслаждался запахом петуний. Приоткрыв глаза, благодарно кивнул, принимая чашку с блюдцем. Чаепитие получилось спокойным и на удивление тихим. Ривай ожидал множества вопросов или попыток в светскую беседу, но они молчали. Взгляды говорили больше, чем могли бы сказать слова, и Ривая буквально бросало в дрожь от происходящего. Это не было похоже ни на что прежде, не было ожидаемым, не было давящим. Было чертовски хорошо и правильно. И как, отчего, почему столь юный на вид парень так себя вёл — задумываться не хотелось. Эрен стал приходить каждую пятницу. Приносил вкусняшки кошке, садился в кресло и так же молча пил чай, любуясь закатами вместе с Риваем. Это стало чем-то странным, но неотъемлемым в жизни последнего. И взгляды постепенно перетекли из случайных в открытые, а потом в длительные зрительные контакты. Ривай смотрел в искрящуюся зелень в отблесках заката и не понимал, отчего внутри всё скручивается, если они по-прежнему не знают ничего друг о друге, кроме имён. Стало холодать. Сидеть стало приятней под пледами, а петунии все так же цвели. Убрав на кухню обе чашки, Ривай вспомнил, что забыл ложку на столике. И стоило вернуться, как в проёме балконной двери он неожиданно столкнулся с выходящим Эреном. Куда-то делся весь воздух, вмиг потяжелев и осев где-то камнем на грудной клетке, оглушая сердцебиением. Горячие губы обожгли дыханием, касаясь несмело, легко и осторожно. Притрагивались к губам Ривая через миллиметры снова и снова, пока весь сжатый в лёгких воздух не вырвался наружу, в ответ обдавая горячим дыханием. И стало влажно на губах. Тягуче, сладко, невесомо и жарко. Ледяные пальцы приобняли, задевая горячую кожу на пояснице и вызывая такую лихорадочную дрожь, которую Ривай уже не в силах был сдержать. Поцелуй никто не углублял, оно было не к месту, оно было продолжением молчаливого разговора, несказанные слова которого переплетались в тихих, безумно возбуждающих звуках влажного поцелуя. Эрен ничего не сказал на прощание, только тихо прикрыл дверь, оставив Ривая по другую сторону с колотящимся сердцем и непониманием. Самый крутой секс не сносил крышу так, как простой, почти что невинный поцелуй. Утро встретило изморозью на все ещё зеленых стеблях. Туман постепенно рассеивался, Ривай наблюдал за просыпающимся городом через балконное стекло, отхлёбывая неизменный горячий чай. Кошка, сидящая на подоконнике, ластилась о руку, тихо урчала, и всё казалось таким умиротворенным. Вот только на душе покоя не было. Ривай не думал, что будет так зол на курьера, привёзшего кошачий корм. Ведь от звонка в дверь как-то всё сжалось и хотелось увидеть совсем другие, уже почти родные глаза. Эрен не появлялся почти месяц, Ривай даже стал чаще выходить из дому под всевозможными предлогами, но так и не пересёкся с ним. Тот словно испарился. Пойти к нему домой Ривай не мог себя заставить да и не хотел — всё их общение, начиная с самого знакомства, было окутано случайностями, и этим зачаровывало. Вечерний звонок в дверь Ривай встретил с легким раздражением и так и застыл на пороге. Эрен дышал тяжело, раскрасневшийся от мороза. От него веяло холодом улицы, и Ривай отступил на шаг, вздрогнув и натягивая рукава. Рассматривал синюшные пальцы, не рискуя поднять взгляд. А не смотреть было тяжело, пришлось развернуться, пройти вглубь квартиры, но все же у самой кухни Ривай сдался, небрежно бросив через плечо: — Чаю? — Чаю, — голос оттенялся плохо скрываемой радостью, и Ривай невольно улыбнулся краешком губ, подрагивающими руками прокручивая железную банку с одним из любимых сортов. Эрен стоял у балконной двери ровно так же, как и Ривай утром, только вот мохнатое чудище сидело у него на плече, повиливая пушистым хвостом. На звон блюдец о стеклянный стол он обернулся, осторожно опуская кошку на пол. Тишина была волнующей. Горячий фарфор обжигал ледяные пальцы, но они отнюдь не становились тёплыми. Эрен смотрел открыто, наблюдал, изучал, и под этим взглядом хотелось расплавиться. И стоило поставить опустевшую чашку на стол, как ладони коснулись горячие пальцы, а потом и мягкие, слегка потрескавшиеся губы. В молчании, искристом осеннем снегу за окном, во взглядах из-под прикрытых век было столько эмоций, проникших так глубоко, что закружилась голова. Нужно жарче, чувственней, сильней. Они смотрели друг другу в глаза, а напряжение росло, окутывало жаром и глушило белым шумом. Чужое дыхание обжигало губы всего в миллиметре. И стоило подумать о том, как хочется коснуться, его губы накрыли чужие, забирая остатки воздуха, обволакивая нежно, да и целуя так же. Спешить не хотелось. Сладкие, медленные движения накаляли до тихих полустонов, утопающих в чужих губах. Язык скользнул в приоткрытый рот, и стало плевать на затекшую шею, на дрожь в пальцах, да и вообще на всё. Мокро, до дурного мокро, пошло и страстно. Рваный выдох в губы, и Эрен уже целовал щеку, шею, оттягивая ворот водолазки до треска. Желание закипало в крови, импульсами воспаляясь в каждом касании пухлых сухих губ и мокрого языка. — Всё ещё пахнешь петуниями, — Эрен жадно вдыхал и следом тут же пробовал на вкус бледную кожу. Мокрые губы обветривались от жаркого дыхания, моментально пересыхая, и слова на миг выдернули из транса, после погружая на дно уже бесповоротно. Ткань футболки натянулась под сжатыми пальцами, и Эрен, крепко обхватив рукой, перетянул к себе на колени. Риваю было всё равно на растрепанные волосы, жар в щеках и шее, что воздуха настолько мало, что приходится жадно глотать прохладу широко раскрытым ртом. Огонь, что плескался на дне изумрудной вселенной, обволакивал и накрывал собой, утягивал, лишал здравого смысла и вообще всего, и только одно заполнило всё и сразу. Эрен. Хочу. И, кажется, вслух, потому что чужие руки сжали крепче, вжимая и одновременно с этим вскидывая бёдра, показывая, как же хочет он сам. Ривай не понял, чей стон отбился эхом от бетонных стен: его, Эрена или вообще оба не сдержали себя. В душном мареве он видел блеск пуговиц, витую блядскую дорожку, которой касался кончиками пальцев, и обжигающий ладонь горячий скользкий член. Настолько идеальный, что, кажется, уже хотел сползти на колени и попробовать на вкус. Но ему не дали, обхватывая головку его собственного члена и медленно оттягивая кожицу вниз с тихим хлюпом. Тело прошибло пошлым удовольствием, член дёрнулся, упираясь в ладонь, и движения стали уверенней, быстрей, сильней. Отчаяние вырвалось слишком неожиданно и утонуло в мокрых губах, скулежом завибрировало на настойчивом языке, пока чужая ладонь ласкала так, что, казалось, и секунды хватит, чтобы кончить. В тишине звук мокрой дрочки эхом бился о стены, и от этого становилось ещё дурнее, да так, что Ривай зажмурился, замер, концентрируясь только на ощущениях внизу и звуках. Язык мокро обвёл ухо, тихое «дыши» разлилось лавой по венам, и вздох вырвался из груди отчётливый и громкий, на что Эрен зарычал в ответ, кусая мочку. И пережав член у основания, с этим натянув яйца до облипшей красной кожи, отстранился, смотря в глаза. Он хотел, умолял, желал, боялся, кричал. Это всё немым водоворотом плескалось на дне расширенных зрачков в окружении мутной зелени, пока Ривай хватал воздух, что выброшенная на берег рыба. Было настолько больно и остро, что хотелось кричать, умолять, и, чёрт его знает, видел ли он желания Эрена или свои собственные в этих обезумевших от страсти глазах. Ривай смотрел вниз, видел, как дёргается собственный член, и почти что вслух стонал от ощущений, происходящего и вообще Эрена. — Давай, накрой сверху своей рукой и сожми, — хриплый, едва различимый шёпот стал ещё одним откровением, отдающимся во всех частях тела, и Ривай сделал, что просили. Зафиксировал руку и толкнулся, зашипев. Эрен запрокинул голову и закусил губу — это было оно. Сколько они так дрочили, Ривай не знал. Всё время вселенной сжалось в моменте, фиксируясь на ощущениях, дрожащих ногах, ноющих яйцах и текущих членах. Скользкий, влажный, почти не ощущаемый тактильно, но горячий член рядом со своим приводил мысли в хаос из рассеянного и выбитого «хочу», повторяемого мантрой и, кажется, даже вслух, потому что сознание отключилось. Упираясь носом в ключицу Эрена, Ривай тяжело дышал, а тот дрочил, дрочил обоим так искусно, что до дрожи, и непонятно, как всё ещё держался. Импульсы пробивали всё чаще, мышцы сокращались, а член дёргался в крепко сжатой ладони, провоцируя всё более яркие ощущения. И оно было на грани, уплывающее куда-то или где-то там, пока горячий шёпот не обжёг сознание: «Давай же, ну, кончим вместе. Кончай, Ривай». Белый шум стелился в ушах, блокируя всё. Он ощущал, как сперма Эрена стекала по ладони, перемешиваясь с собственной. Боль в горле отдалась осознанием, что он стонал, стонал громко и скуляще. Размазывая потеки меж пальцев, Эрен посмотрел в его глаза и потянулся, целуя одними лёгкими касаниями, параллельно выдаивая ладонью всё до последней капли. Гору салфеток Ривай решил убрать потом. Как и то, что пальцы на ногах мёрзли жутко, это вдруг стало неважным. И в горячих объятиях, где-то краем уплывающего сознания уловил: — Давай весной вместе посадим петунии?