театр двух актеров

      кейе десять, и он принц проклятой нации. так, во всяком случае, заверял родной отец, оставляя потерянного ребенка одного недалеко от поместья рагнвиндров, когда легкий дождь перерастал в холодную бурю. в тот злополучный день мальчик, перекрикивая мондштадтскую стихию, твердо поклялся единственному из ныне живых родителей сделать все, что в его силах. раз он — последняя надежда канрии, он обязательно справится. пожертвует выведанной у городских информацией и собой, но спасет своих людей. обязательно.       кейе по-прежнему десять, когда построенная картина мира начинает давать трещины в раме. алыми всполохами и рябью в глазах, теплыми касаниями и искренним волнением его ровесник врывался в строгий паттерн, не имеющий шанса на план б.       дилюк рагнвиндр, сын мастера крепуса, что подарил альбериху слишком радушный прием, был… своеобразным. он не злился, что совершенно нежданный в его, дилюка, доме мальчишка получал внимание отца неоспоримо больше, чем мог рассчитывать настороженный кейя. дилюк не настаивал, когда альберих молчал на прямые вопросы о себе и в целом непозволительно тормознуто себя вел для того, кто живет за счет спрашивающего. дилюк старался походить на старшего рагнвиндра с его светскими повадками, однако совершенно забывал о высоких манерах и чувстве такта, ребячески зазывая кейю играть, возможно, с чуть большим энтузиазмом, чем было положено в приличном обществе.       прошло не более двух недель с момента появления альбериха на новой земле. так уж вышло, что после непростой ночи в темноте и холоде дождливого ветра его лихорадило почти семь полных дней. целительница собора, пришедшая сразу после получения срочной просьбы от мастера крепуса, только удивленно развела руками: увиденное ей и испытываемое кейей не было ни обычной простудой, ни гриппом, ни, не дай архонт, чумой. «это нервное», — заверила девушка, оставив главной горничной лекарства, которые могли бы пригодиться после того, как мальчик освободится от метаний по кровати и чудовищного жара, когда начнет приходить в себя.       все это время дилюк без опаски и задних мыслей проводил рядом с необычным гостем. повторял заботливые действия горничных, почти в пустоту рассказывал о своем дне, еще не зная, что кейе чуждо большинство слов, и — исключительно из скуки — запоминал каждую родинку на непривычно смуглой коже. крепус объяснил ему, что произошло, и ничего более страшного сын от него не слышал. представить только: остаться одному в грозу во владениях вольфендома… как он узнает позже от самого кейи, еще и брошенным собственным отцом, — кошмар наяву. он, выросший в тепличных условиях со слепой любовью к своему отцу, не мог представить, сколько и чего пришлось пережить альбериху в прошлом, о чем он не расскажет целых восемь лет.       так первая неделя в городе свободы прошла для кейи жаром и еще не известным, но приятным голосом на периферии ускользающего в бред сознания. под конец второй недели он уже знал столько о новом мире, сколько не узнал был за год, попадись он людям без детей. хотя, возможно, это была только дилюкова особенность — болтать без умолку и коситься с интересом даже когда старшие одергивали его излишний напор, а кейя, уже здоровый и стоически несущий крест шпиона, терялся под огненными взглядами.       несмотря на рассказы, уходившие в пытливое молчание со стороны альбериха, своими ногами он так и не ступил за порог открытой веранды. хоть ему разрешалось, он просто не мог. первые дни в сознании ушли на понимание того, что ему втолковывал мастер крепус. проблема языка решилась еще в канрии: это те уроки, за которые он мог бы поблагодарить отца. оставалась проблема… всего остального. на его родине нет неба. нет гроз. нет лесов. нет городов и богов. на его родине нет людей. и невозможным казалось понять, почему ему не пришлось выгрызать себе место в жизни чужаков, почему некто сразу же принял его, посланника проклятых, как своего. но кейя умный мальчик. он разберется.       — кей, там правда здорово, давай сходим вместе!       они сидели на деревянной лавке у входа в поместье, когда дилюк одной рукой осторожно, словно боясь сломать, держал запястье альбериха, а второй указывал на виноградники неподалеку. он тут же хотел встать и начать приводить аргументы в пользу того, почему кейя обязан увидеть анемо бабочек при вечернем свете, не слишком заботясь тем количеством недоверия, что разливалось в не скрытом повязкой глазе — хоть ковшом черпай, зачерпайся.       поток экспрессии и нетерпения, желания как можно скорее приобщить кейю к новой жизни прервал мистер рагнвиндр, вернувшийся домой после очередных визитов по сотрудничеству в городе.       — дилюк, опять давишь на парня? — крепус потрепал яркие космы сына и присел к мальчикам третьим. тесновата однако лавочка, надо будет сообщить плотнику.       замечание окрасило лицо дилюка виной вкупе с насупленностью. он же хотел как лучше. но отвечать ничего не стал, только убрал руку с чужого запястья на свои колени да приковался взглядом к склеенным в замок рукам. не хотелось огорчать отца. альберих рефлекторно дернул ладонью вслед за ушедшим с запястья теплом, когда мистер рагнвиндр обратился к нему:       — как твой день, кейя?       после длительного первого разговора он ни разу не спрашивал ничего, что могло бы вызвать повтор нервных реакций. крепусу стало достаточно несколько неловких от долгого молчания после болезни фраз о том, кто альберих такой. он убедился, что действительно слышал в ту ночь мужской голос, и убедил мальчика, что за стеной дождя не слышал ничего конкретного. хоть вид кейи оставлял желать лучшего, его голос, постепенно нарастивший за время диалога силу, казался крепусу лишь отдаленно детским: формулировки, подача, решительность — все это больше походило на рассказ удрученного жизнью взрослого. не одного из тех, что захаживал в таверну излить душу бармену, а такого, чей жизненный опыт сравним с адептом. но это всего лишь покинутый семьей малец, не знающий где и как оказался. крепус принял решение сразу.       повернув голову в сторону приютившего его мастера, кейя сощурил глаз от света лампы, которую зажигали работники винокурни ровно в семь часов вечера, и обязательно-сдержанно ответил:       — все хорошо, мистер рагнвиндр, спасибо.       — славно, мальчики, — он положил руку на плечо альбериха, чтобы никого не оставить без касания, уронил пару фраз о кипящей жизни в городе, несколько раз обратился к дилюку с вестями о рыцарях города и вскоре, после приглашения аделинды в набранную ванну, удалился.       и нет, дилюк вовсе не пропустил мимо ушей все, что говорил отец. нет, дилюк совсем не обижен и не расстроен. нет, точно не дилюк больно сжимал ладони, и точно не он специально растрепал челку, чтобы та закрывала лицо в профиль.       кейя очевидно принимает его поведение на свой счет, убежденно-отчаянно отворачиваясь в другую сторону, потому что стыдно. стыдно забирать внимание чужого отца. он здесь не для того, чтобы разрушать семью. он здесь, чтобы разрушить целый город изнутри, и его не должно волновать совершенно ничего, кроме.       но этот странный мальчик тяжело вздыхает, не всхлипывает, не поднимает шум и не выгоняет альбериха прочь. он поступью, аккуратно, задето до глубины души шепчет: «я правда недостоин твоего голоса?..»       и кейя оборачивается. понимает. он ни разу не говорил с дилюком. никогда не отвечал на обширные рассказы о пятом-десятом, оставлял все это таким ненужным в глазах говорящего, но тот все равно не прекращал попыток разговорить.       — дилюк, — альберих начал по слогам, медленно и неуверенно, совсем не так, как отвечал минутами ранее старшему. он повернулся всем корпусом ближе, чуть наклонился, чтобы видеть за шторкой волос грустное лицо такого яркого мальчишки. второй заметно онемел от своего имени. звучит непривычно. красиво. кейя продолжил: — прости. я понимаю, как много неудобств приношу. мне жаль. — дилюк поднял взгляд резко, обжигаясь о следующие слова: — незваное отребье, ворвался на все готовенькое, живу на птичьих правах…       — стой.       младший рагнвиндр ужаснулся тому спокойствию, с которым его друг называл себя отребьем и говорил какую-то неразбериху. такое может срываться из ртов идиотов взрослых.       — кейя, что за глупости? я рад, что ты здесь! и ты наконец-то здоров, — дилюк заправил мешающие волосы за уши. огонь во плоти. — мне просто обидно, что с отцом ты говоришь, а со мной нет. было обидно. сейчас все хорошо! у тебя красивый голос. спасибо.       за что его благодарят, с чего ему радуются и почему так счастливо улыбаются — с такими задачами для изучения придется столкнуться кейе на сей раз.       а дилюк обязательно позаботится о том, чтобы никто из служащих на винокурне не смел иметь что-либо против кейи. чтобы ни одного уничижительного слова и взгляда в их доме.       кейе двенадцать, и он прирожденный лжец. он научился жить не своей жизнью, научился внимать каждому слову домашних учителей, научился держать себя достойно среди городских, научился не потакать каждой идее дилюка даже при великом соблазне. идею с сокращенными именами друг друга он принял слишком легко, незаметно. привязываться чревато. не привязываться невозможно. с люком — неконтролируемо. кажется, ему позарез нужен план б.       дилюк держал для него ветки, норовившие хлестануть по лицу, когда братья пробирались где-то далеко за спящей в ночи винокурней, оставив позади и спрингвейл, и мондштадт, и вольфендом. они частенько нарушали запреты угрюмых взрослых, сбегая вдвоем в глухие дебри, где подростков не сыскать даже по их отличительной громкости и яркости в силу красно-синих очертаний или дилюковых всполохов огня. он совсем недавно обрел глаз бога, уже успев разобраться в главном. но по большей части его силой пользовался кейя. по официальным версиям — грелся. по настоящей же всеми силами пытался побороть липкие ассоциации, никуда не девшиеся со времен канрии. пламя, пожирающее с руками и ногами целые поселения, — вот все, что осталось альбериху в память об огне. дилюк этого не знал и знать не должен был. он гордился своим огнем, и кейя ни за что не омрачит этой гордости.       но далеко не все может идти по плану. лагерь хиличурлов оказался гораздо ближе изначально намеченной братьями конечной. эти странные твари только недавно стали появляться близ жилых деревень, и рыцари ордо фавониус уверенно заявляли, что предоставили достойный патруль по всей округе, однако лицом к лицу с шестью хиличурлами сейчас вынуждены были стоять не доблестные герои, а два оцепеневших мальчика, наивно полагавшие, что сбегать ночью в другой город — вполне себе вменяемая идея.       дилюк не думая делает шаг вперед и вбок, закрывая собой кейю, как делал всегда, изгоняя небольших слаймов на озере у дома или опасаясь, что на младшего косо смотрят на улицах мондштадта. не брат, а наседка. но кейя никогда не был против. ровно до момента, когда не спящий монстр резко обернулся на шум чужаков и остановился в выжидающей позиции, готовый сорваться в любой момент, ровно напротив рагнвиндра. между ними метров пять, не больше. прятаться негде, бежать до людей ближе в сторону деревень по окраинам ли юэ, но этот вариант неизбежно включает в себя сражение.       — люк, нет. уходим, пока он не кинулся.       кейя с силой тянет дилюка за рукав назад, старается быть голосом разума, а не эмоций, но заранее осматривает всю округу в поисках сподручных средств для боя. как бы ни не хотелось идти против них. старший пятится спиной, не спуская глаз с врага. думается, что у них действительно есть шанс уйти сухими из воды, но. кто-то из детей наступает на чертов хворост. ясно одно: звонкий треск перебудил всех, хиличурлы сворой уличных псов ринулись вперед, и медлить больше нельзя.       дилюка с силой откинуло затылком на скалу возле ближайшего дерева, когда монстры еще даже не успели подбежать, что за?.. он быстро пытается встать, но выходит только опереться спиной о ствол, головой приложило нехило. потом подумает о боли, надо вставать, надо защитить кейю. кейя?.. поднимаясь на ноги сквозь тремор и оглушение, дилюк с ужасом приковывает взгляд к тому, как его младший брат перерезает горло напавшему отродью. дилюк цепенеет, немо уставившись на быстрые движения кейи, что орудовал невесть откуда взявшимся несоразмерно большим для его ладони ножом. все шестеро убиты.       альберих молча падает на колени, держится за раненое предплечье рукой, не сжимающей оружие, нож из пальцев не выпускает. рагнвиндр не чувствуя ног несется к нему, так же падает на колени и разом приходит в себя при виде растущего пятна крови и опущенной синей головы. звуки возвращаются новой громкостью ровно тогда, когда из хижины, казалось, уже пустого лагеря вылезает огромная тварь с ледяным щитом, к которому дилюк сидел спиной. рык чудища заставляет кейю вскинуть голову и сжать рукоять вновь, но дилюк не дает ему шанса на продолжение начатого.       альберих может чувствовать только удушение, почти капкан из стальных объятий, когда дилюк не глядя на бегущего в их сторону противника сжимает кейю в своих руках. «хорошая смерть», — думает альберих с усмешкой и закрывает глаза плавясь под всполохами огня. будто в канрии. потрясающая смерть. такая же, как у сотен его предков, глупая, ничтожная. только пепел знает, что значит сгореть дотла? чушь. кейя готов написать целую энциклопедию-объяснение, каково это.       открывая глаза, кейя готов был увидеть зияющее ничего или весь свой род до нулевого колена, но супротив расплывалось сложное лицо дилюка, сосредоточенно перевязывающего его руку оторванными частями своей плотной рубашки. в аду точно не будет его. в аду не будет его, повзрослевшего за одну ночь лет на десять. в аду не будет его, сидящего на подпаленной траве, двумя руками сгребающего кейино лицо без слетевшей повязки; его, несущего какой-то несусветный бред.       — кейя! идиот, я думал, ты доверяешь мне! — дилюк звучит до смерти оскорбленно, говоря, что брат должен был взять его напарником в бою, вместо того, чтобы кинуть в дерево как беспомощного кота. и дилюк совершенно игнорирует голос внутри, заходящийся в крике: «ты поступил бы точно так же». альберих странно улыбается, смотря на него. он тут вообще-то только с того света очнулся, какие претензии. — ты не один, ясно? просто положись на меня, я рядом.       сказанное явно не целилось в суть, адресовалось лишь единичной схватке, но альбериха прошибло до самых костей. положиться? не один? ему смешно. до истерических слез смешно. у обоих в силу возраста гормоны отбивают чечетку, а оголенные чувства выкручены на максимум. они часто ссорятся по мелочам, раздражаются с пол-оборота («ты слишком громко дышишь», — это про них), но неизменно, почти в самом расцвете дорожат друг другом. любят. «естественно, сейчас ты рядом, дилюк. пока ничего не понимаешь», — так думал кэйа каждый раз, когда старший проявлял заботу. он не должен узнать, что его названый брат — не тот, кем себя выдает.       ко времени, когда им стукнет пятнадцать, гормоны кэйи сколотят стену векового одиночества. его никто не понимает и не поймет. дилюк, так страстно силящийся это сделать, особенно. мастер крепус, наблюдая за сыновьями, с теплой улыбкой на губах качает головой.       а пока они заботятся друг о друге, обсуждают промахи первого боя и готовятся к порке от волнующейся аделинды. кейя убеждает брата, что нож заметил возле ближайшего дерева, мол, грибники, наверное, забыли, и не показывает портупею с кобурой под брюками. а дилюк во второй раз в жизни вызывает феникса, чистое пламя, чей лижущий со всех сторон жар заставил альбериха ощутить себя в чистилище; и обещает себе сделать все, чтобы его огонь кейю исключительно защищал.       кейе семнадцать, и он хочет жить. именно в тот момент, когда тот, ради кого это стóит, выводит из конюшни двух лошадей и отчего-то хмурится.       был поздний вечер, у горизонта еще гуляли отголоски заката, город свободы расцветал с концом дня. жители покидали рабочие места, громко обсуждали события дня, разбредались по тавернам и домам, встречались с родными в приятную погоду: ночной холод еще не подступил, дневной зной ушел два часа назад, и ветер нежно целовал щеки, подстраиваясь в такт мелодий бардов вдоль улиц.       как успешных напарников, дилюка, самого молодого капитана кавалерии, и кейю, потрясающего для своих лет и отсутствия глаза бога стратега, отправили на ночное дежурство за стены города. они эти вылазки безмолвно любили.       — не хмурься, старче, — альберих тремя пальцами разглаживает чужие сведенные к переносице брови и принимает из его рук поводья, одним махом седлая белого коня, который уже в чем-то успел замарать правый глаз по окружности. каков отец, таков сын. не дождавшись ответа от дилюка, что уже выдвигался на своей лошади к мосту, кейя игриво добавляет: — хотя тебе пойдут даже морщины.       ради алеющих оттенков на его лице точно стоит жить. а еще ради халатного попущения своих рыцарских обязанностей в угоду прогулок по рощам и лежанию на теплой груди в окружении светлячков и трех светяшек — подарок — в руке.       кейе семнадцать, он по-прежнему скрытый агент канрии, но сердце его открыто нараспашку: умчало на мондштадтскую свободу вслед за дилюковым без раздумий. в омут принято нырять с головой.       к концу первого года жизни на винокурне альберих впервые обратил внимание на то, как порой лжет аделинда. да не абы кому, а самому мастеру крепусу, и не выгоды ради, а из привязанности, покрывая выходки их с дилюком глупых детских голов. и что-то внутри него сломалось. как потом думалось, он сам: на две не самые ровные части, одна из которых еще не была готова оформиться окончательно, ее рождение обязано было быть согласовано с архонтами и собственной миссией. это произошло, когда дилюку только исполнилось восемнадцать, а у кейи образовался новый день рождения. когда дилюк не сдержал обещания, а кейя пошел на верную смерть. селестия спасла, приняла его, предателя, шпиона и лжеца. рагнвиндр ей не уподобился. одну из отломившихся частей себя альберих навсегда запечатает в прошлом.       кейе двадцать два, и он все еще чертов лжец. он лгал, когда клялся не лгать; лгал путнику, используя его для нужд ордо; лгал милой хозяйке «хорошего охотника», соглашаясь на свидание в субботу; лгал коллегам, что вполне следил за здоровьем, когда спивался и со знанием дела хватал стрелы телом; обводил вокруг пальца как орден бездны, так и собственное начальство, не утруждаясь посвящать джинн в свои, вообще-то, подчиняющиеся ей планы. помимо прочего он без всякого стеснения мог бросать случайным мужчинам и женщинам громкие слова о любви прямо в распахнутые глаза, прекрасно зная, что внутри него давно и близко не могло теплиться нечто похожее к другим людям. нечто, что было оставлено под толстым слоем льда в подвалах винокурни между пыльными бочками и воспоминаниями об уединении с близким человеком. где-то там, где похоронена одна из его, альбериха, частей.       кейе двадцать два, его усталости нет предела, но он искренне веселится, понимая, что в этой усталости не один. он действительно, спустя годы-века налаживания контакта, рядом, и не менее искусно, чем альберих, лжет каждому, кто с ним не рос. кейя с дилюком те еще глупцы, но настоящими дураками они выставляют весь горячо любимый мондштадт. для его же блага, конечно.       теперь, будучи незаменимым капитаном ордо фавониус, старшим братом для малышки кли и просто без сомнения важным пазлом в мондштадтской суете, кейя точно не лжет, когда говорит дилюку, что хочет пойти на торжественный вечер в честь приезда гостей из ли юэ с ним. и дилюк прекрасно осведомлен, какой риск их появление вместе в качестве мирных партнеров влечет за собой на самом деле. для чужих глаз они — два отстраненных человека, никак не прекращающих обид из прошлого. даже для джинн они были парочкой невдупленышей, которым необходимо нормально поговорить друг с другом впервые за четыре года после инцидента. кто же знал, что господа невдупленыши разобрались со всем целиком и сразу? что вели переписку соколом во время дилюковых скитаний, понемногу привыкая к новой реальности? что обсудили и нанесенные друг другу увечья, и изменения в поведении на сто восемьдесят, и пироги аделинды — слишком оба по ним (по ней) скучали, находясь вне дома? никому нельзя знать.       оставаться для всех холодными, разругавшимся, пустыми — лучшее, что можно придумать во имя сохранности их отношений и жизней. во имя безопасности города в том числе.       ни один орден не сможет воспользоваться слепым пятном, если его не будет. о силе такой мелочи, как стойка дилюка возле кейи только по правую сторону, догадается мало кто. этого на людях достаточно, в остальном можно и зубы поскалить. а позже сокол принесет аккуратные объяснения «К» и «Д» из спальни в кабинет и обратно.       кейя точно не жалеет о сделанном приглашении, когда вечером следующего дня в зале ордо фавониус, так (поверхностно) ненавистном рагнвиндру, видит его. без привычного сюртука, в сдержанном костюме-тройке. аристократичности дилюку точно не занимать. но и кейя поднаторел. а может манеры принца расцвели кровно. сегодня им даже была оставлена излюбленная меховая накидка, как и весь вычурный наряд впрочем. рубашка без двух (трех?) пуговиц сверху, изящные рукава-фонари, брюки чуть свободнее повседневных и где-то на стуле у банкетного стола сливающаяся с цветом волос накидка. дресс-код, так дресс-код! желание впечатлить так желание впечатлить! стоит только бывшим некогда братьям встретиться взглядами — один у входа, второй в эпицентре рядом с джинн и лизой, — как воздух зала по прямой пронзает нечто повисшее элементальной реакцией. в их «недосказанности» слишком много слов.       и все-таки, до странности необычно, даже спустя четыре года, понимание и смирение, видеть дилюка настолько безэмоциональным. кейя радуется самой мизерной искре в глазах напротив, даже если она вызвана раздражением. в основном поэтому он и не переставал захаживать в таверну чаще, когда чарльз получал выходной. их близость не доведена до точки «как раньше», оба все еще учатся держать дурость в узде, говорить словами через рот и сдерживать обещания. и эта постепенная притирка за спинами целого города дорогого стоила.       стоило и того, чтобы на один день опустить занавес, позволить посторонним влезть, проверить — выдержат ли новые декорации зрителей. для большинства окружающих их появление вместе останется непонятной уловкой, фарсом, специальным заданием, пусть так.       учтиво свалив гостей на магистра, улыбаясь во все тридцать два, альберих направился к партнеру на вечер. в том, что приход дилюка стоит трактовать именно как согласие на его, кейи, компанию, сомневаться не приходилось. слишком хорошо выучил. сложно не выучить того, кто въелся в тебя по самую душу еще в детстве.       рагнвиндр вполне ясно выражал свое «фи» по отношению к светским раутам, где не предоставлялось возможным получить личной выгоды для него самого или финансовой — для винокурни. так еще и в штабе ордо. несмотря на тесное сотрудничество с путешественником и джинн в последнее время, отношение дилюка к этому месту и воспоминаниям о нем не изменилось. двигаясь на встречу кейе, рагнвиндр не может не думать о том, сколько, на самом деле, приятных событий хранили здешние стены. первые конные патрули бок о бок, сражения серьезнее спаррингов на втоптанном газоне за поместьем, уйма адреналина и юность, поделенная на двоих.       но все меняется, и теперь звание капитана кавалерии носит не он, а тот, кто не бросал мондштадт на три года, тот, кто привык за то время работать исключительно в соло. тот, кто всегда будет рад его возвращению в ряды фавониус.       — мастер дилюк! так вы согласны одарить собой рыцарей ордо сегодня? — осанка идеальна, улыбка не меркнуща, и весь кейя словно тугая струна. рагнвиндр чувствует: одно неверное касание — порвется. все-таки страх как не легко строить из себя паяца на людях и не сыпаться на куски.       дилюку хочется сказать, что все хорошо, но в их тандеме именно он — тот, кто переживает об общественном мнении больше. под недоверчивыми взглядами бывших коллег и новых лиц теряется. альбериху не терпится схватить его за руку и, пропустив формальности с приветствием важных особ в зале, утянуть в танец.       — да, сэр кейя, — дилюк сдержанно кивает, руки в замке, все силы брошены на то, чтобы не ляпнуть лишнего. — если ваше приглашение — не очередная уловка, то я согласен. — он подавляет раздраженное шипение, когда приходится говорить не то, что хочется. долг и веление сердца не идут в его жизни рука об руку. кейя слегка вымученно, глазами уставше, но достаточно успокаивающе и тихо-тихо, чтоб только им, говорит:       — спасибо.       и смеется, когда дилюк шифром родом из детства предлагает послать всех к черту. пусть подслушивают и шушукаются сколько хотят, а они весь вечер будут танцевать, чтобы не пропадали шестнадцатилетние репетиции вальса в виноградниках.       на следующий день на винокурню прибудут сразу несколько писем:       одно от К: «Д! Джинн собирается вернуть тебя в Ордо. Видимо, вчера ты сразил наповал не только одного скромного капитана… Надо будет повторить!»       второе, ожидаемо, от действующего магистра. о содержании обоих писем дилюк обязательно подумает.       кейе двадцать пять, и, заходясь в свободном танце в руках мужа (сдержанное обещание повторить), он знает наверняка, что лжец и провал, а не надежда родины, но, черт возьми, не предатель семьи. и он будет продолжать лгать столько, сколько и кому нужно, пока дилюк со своим спасительным огнем остается на его стороне.