Случайность

Иногда Эрик задумывается о том, какой была бы его жизнь, если бы первым мутантом, которого он повстречал, была не Эмма Фрост.

*

Час до полуночи, вечеринка в самом разгаре. Пентхаус отделан в современном вычурном стиле, со стеклянными дверьми от пола до потолка, занимающими всю стену. За ними, на широком балконе с видом на простирающийся Буэнос-Айрес собралась половина гостей. Внутри, среди смокингов, вечерних платьев и серебристых бумажных колпачков, по мнению Эрика, витает слишком много немецкого. Но он не питает иллюзий по поводу списка приглашённых на этот вечер, учитывая пару, которой это место принадлежит, и деньги, на которые они его купили. Он берёт бокал с шампанским с подноса проходящего мимо официанта и изучает содержимое прорезных карманов и шёлковых клатчей гостей. В этот момент он чувствует лёгкий ментальный толчок. Он сжимает утончённую ножку бокала чуть сильнее и делает небольшой глоток. Расслабься, милый. Он ещё не подъехал. В мыслях, прямо как и вовне, Эмме всегда удаётся звучать заскучавшей и весёлой одновременно. Но я думал— Его прерывает похлопывание по плечу, и он видит рядом с собой Эмму, одетую в блестящее белое платье в пол, с искусным широким бриллиантовым колье на шее. Она забирает шампанское из его руки и осушает его одним глотком. — Не волнуйся, — говорит она, натянуто улыбаясь. — Небольшое изменение планов, но я не переживаю. Он хватает её за оголённую руку и притягивает ближе к себе. — Ты уверена? — Уверена, — произносит она, закатывая глаза и выдёргивая свою руку. — А я-то думала, после стольких месяцев ты научился мне доверять. — Прости, если я немного напряжен в самый важный— — Расслабься, — повторяет она. Эмма делает шаг назад и окидывает его одобрительным взглядом. — При всех своих недостатках приодеться ты умеешь. Эрик вздыхает. — Эмма— Она смеётся, запрокидывая голову назад и демонстрируя свою длинную увешанную бриллиантами шею. — Возьми ещё один бокал шампанского и постарайся в следующие полчаса не прикончить кого-то из этих нацистов, хорошо? После сегодняшнего вечера у тебя будет вся жизнь, чтобы перебить их. Она похлопывает его по руке и идёт дальше, исчезая в океане белокурых голов и белых смокингов. Эрик повстречал Эмму восемью месяцами ранее, на поезде, следовавшем из Цюриха в Милан. Надёжный источник заверил его, что Шмидт будет на нём, и пока он ждал, когда поезд начнёт взбираться по отдалённому альпийскому перевалу — он счёл это место наиболее подходящим, чтобы отсоединить один вагон от остальных — в его купе проникла блондинка в белом дорожном плаще и шляпе-таблетке и стала читать его мысли. Пока он делал снаряд из вырванной им дверной ручки, всё тело женщины превратилось в алмаз. Только когда он растянул ручку в тонкий стальной кабель и обернул его вокруг её кристальной шеи, он осознал: не у него одного были способности, кажущиеся необъяснимыми. Он не один. Как он узнал позже, Эмма путешествовала со Шмидтом около года, деля с ним постель, если и когда Шмидт того захочет. Эрик знал его под полудюжиной псевдонимов, но для неё он был Себастьяном Шоу. Прошлой ночью они поссорились — это была самая последняя в череде ссор с применением насилия — и когда она на утро пришла в себя в их гостиничном номере, она была крепко привязана к каркасу кровати, а Шмидт исчез. — Думаю, с меня хватит, — сказала она. Её губы растянулись в тонкой улыбке, когда как её взгляд оставался бесстрастным. — У всех нас есть предел. Похоже, я нашла свой. Она склонила голову набок и внимательно посмотрела на него. — Ты собирался попытаться убить его сегодня. Эрик фыркнул. — Поверь мне, не просто попытаться. — Хоть бахвальство тебе и к лицу, всё не так просто, — сказала она почти насмешливым тоном. — Себастьян такой же, как мы. — Он не— — Он мутант, — произнесла она. Что-то в выражении его лица или в его мыслях заставило её продолжить: — Генетическая мутация. Из-за неё мы можем делать так, — она прикоснулась к голове своим длинным ногтем и затем указала на покорёженную дверную ручку, лежавшую у её ног. — Мы не аномалии — мы эволюция. Ты не знал? Он не знал. Он размышлял — абстрактно — об источнике своей силы. Но он никогда не видел смысла подвергать сомнению то, что, он был уверен, действительно было частью него. Единственную причину, по которой он был жив сегодня, и причину, по которой многие люди, заслужившие расплаты за свои преступления, были мертвы. Но услышав, что Шмидт тоже был особенным… И подумав обо всём, что он делал с Эриком своими нескончаемыми инструментами, при этом ни разу не заикнувшись о собственных способностях, он— Прекрати. Слово раздалось эхом внутри его черепа со всей тяжестью приказа, и он моргнул и поднял глаза. В порыве гнева он стянул потолок купе вниз. Эмма нахмурилась и скрестила руки на груди. — Тебе нужно научиться себя контролировать, милый, — сказала она. Эрик не ответил ей и взмахом руки отодвинул потолок обратно. — Какая сила у Шмидта? На мгновение она задержала на нём свой спокойный взгляд и затем вздохнула. — Он поглощает кинетическую энергию. Стоит ударить его чем угодно, и он станет от этого лишь сильнее. — А твоя… — он указывает жестом на свою голову. Она нахмурилась ещё больше. — Его разум… Он необычный. Он плотный. Даже при чтении мыслей кажется, будто… будто вонзаешь нож в блок из незастывшего цемента. — Но можешь ли ты удержать его? Или усыпить? Она помотала головой. — Не думаю. Хотя… Он подался вперёд. — Хотя? Если бы они встретились месяцем раньше или, может, месяцем позже, они бы попытались убить друг друга всерьёз. Позже Эмма призналась в этом, во время одного из тайных контрольных созвонов из лобби отелей в отдалённых друг от друга локациях. Но её отношения со Шмидтом были похожи на маятник: Эрик застал её в момент снижения, и после этого пути назад не было. Она запустила медленную методичную работу по установке телепатических триггеров в разуме Шмидта, продвигаясь каждый день вперёд такими маленькими шажками, что он никогда бы не заметил, что что-то изменилось. Эрик отбрасывает это воспоминание и реквизирует новый бокал шампанского. Осматриваясь и представляя, будто он выковыривает глаза людей их собственными шпильками и запонками, он снова замечает Эмму на другом конце комнаты. Мужчина с тёмной копной волос наклонился, чтобы прошептать ей что-то на ухо. Янош подготовил комнату наверху. Остался только Себастьян. Её голос звучит так чётко, будто она произнесла это, находясь в пятнадцати сантиметрах от его лица. Ну разумеется, говорит она надменно. Он тихонько смеётся и делает глоток шампанского. Какой-то мужчина распахивает двери на балкон и выкрикивает: “Quince minutos!” Предвкушение толпы ощутимо нарастает, пробки хлопают, пока официанты спешат наполнить бокалы гостей. Эрик сам полон предвкушения, которое ощущается, как нечто натянутое и гудящее прямо под кожей; весь его разум обращается к его цели, словно линза. Осталось пятнадцать минут до— Он здесь, и он спешит, врывается Эмма. Поднимайся наверх. Эрик избавляется от своего бокала и проскальзывает по лестнице наверх, пока толпа собирается у балкона. Вторая дверь слева. Это спальня. Огромная кровать по центру застелена белоснежным бельём, и Эрик усаживается в низкое кожаное кресло. Спустя несколько минут из выброса серного дыма появляется Азазель, одетый в свой стандартный пиджак с высоким воротником и размахивающий своим хвостом. — Всё готово? — спрашивает Эрик. Азазель подпрыгивает и резко оборачивается, хватаясь за грудь. — Боже, Леншерр, ты планируешь просто вызвать у него сердечный приступ, затаившись в тени? — Пусть это будет планом Б, — отвечает Эрик. Азазель смеётся. — Ну, счастлив доложить, что план А продвигается гладко, — говорит он. После нескольких месяцев звонков Эмма посвятила в их планы Азазеля и Яноша. Азазель телепортировал их троих в Хайфу, где Эрик собирал информацию для короткого занимательного задания по поиску офицера СС, и они провели вечер, обдумывая конкретные сценарии кончины Шмидта. Они были противоположностями по темпераменту — Азазель был столь же общителен, сколько Янош был сдержан — но ни один из них не отличался преданностью Шмидту. Они говорили, что Эмма рисовала более убедительную картину будущего. План А состоит в том, чтобы Эмма, держащая Шмидта под руку, пока тот приветствует своих старых друзей на вечеринке, уговорила его подняться наверх, полагаясь на свою сексапильность. — Я раздразню его посильнее в последние несколько недель, — пообещала она во время их последнего звонка перед его полётом в Аргентину. — Сниму эмбарго на вечеринке, так сказать. Эрик не завидует роли Эммы во всём этом, но он всегда верил, что в погоне за результатом не бывает слишком больших жертв. Будто по сигналу, дверь распахивается, и Эмма заталкивает в комнату мужчину в двубортном смокинге. Они как будто дерутся лицами, а не целуются. Шмидт, похоже, собирается толкнуть её на кровать — на кровати должен быть он, и Эрик чуть не поднимается, чтобы вмешаться — но Эмма тянется к бляшке ремня Шмидта и ловко меняет позиции. В последнем агрессивном поцелуе она прижимает его к матрасу. Эмма поднимается и нависает над распростёртым телом Шмидта, и Эрику наконец удаётся его рассмотреть. Его волосы стали длиннее, у него больше нет усов, но почему-то кажется, что он совсем не постарел за последние пятнадцать лет. Эрик тоже поднимается, и когда он вместе с Азазелем подходит к кровати, остекленевший взгляд Шмидта проясняется, и он фокусируется. Замешательство уступает место гневу, когда он, кажется, узнаёт Эрика. — Как—? — Не стоит занимать этим свою головушку, — произносит Эмма с улыбкой. Она наклоняется и прикасается длинным серебристым ногтем к каждому его виску. — Доброй ночи, Себастьян. Глаза Шмидта закатываются, и его лицо расслабляется. Эмма немного тычет его пальцем и затем ещё раз дотрагивается до его висков для верности. — Он без сознания. Эрик сохранил монетку, которая могла бы спасти жизнь его матери, будь он достаточно силён, чтобы сдвинуть её. Она лежала его в кармане все эти годы, служа напоминанием обо всём, чего он не смог, и обо всём, что он однажды сможет. Он достаёт её сейчас, и она повисает в воздухе. Он отстранённо пытается осознать, что момент, к которому он шёл большую часть своей жизни, наконец настал. Шмидт кажется меньше, чем он его запомнил. — Herr Doktor, — начинает он. — Вот что мы сделаем— — Не хочу прерывать эту, вероятно, очень трогательную речь, — перебивает его Эмма, — но у тебя максимум 90 секунд до того, как он проснётся. Эрик бросает на неё свирепый взгляд. Она поднимает руки в знак протеста. — Не знаю, что тебе ещё сказать, — говорит она. — Ты хочешь его убить, или пусть Азазель возьмёт это на себя? — Убить его должен я, — бросает Эрик. Он полностью сосредотачивается на монетке, и она вибрирует, пока он двигает её вперед. Когда металл прикасается к плоти, затем к кости, он слышит в своей голове голос Шмидта, который считает до трёх, и он толкает монетку всё дальше, дальше и дальше— — Всё кончено, милый, — тихо произносит Эмма. Эрик медленно опускает руки. Глаза Шмидта всё ещё закрыты, и на белоснежном белье под его головой образуется лужа крови. Где-то вдали он слышит, как гости вечеринки ведут обратный отсчёт от десяти на смеси испанского и немецкого. Раздаётся стук в дверь, и появляется Янош с бутылкой шампанского в одной руке и четырьмя бокалами в другой. Азазель забирает у него бутылку и вытаскивает пробку под громкие возгласы, доносящиеся с нижнего этажа. Он наполняет бокалы, и каждый берёт себе по одному. Эрик отвлечённо принимает свой — он всё ещё чувствует теплую монетку, покоящуюся в голове Шмидта. Эмма поднимает свой бокал и улыбается. — С Новым годом, господа, — говорит она, когда они чокаются бокалами. — Добро пожаловать в 1961-й.