сплетённые единством орфейского искусства

Изящными подолами рисуя очертанье И на Циванцзе роняя отблески луны, Души нескладной бледное воззванье Устремляет в ад из закулисья бездуховной вышины. Легки гэцзи движенья, и невесомы облаченья, Нависшие над ропотом небрежных уст, В искусстве том — загадка обличенья, И в мерной поступи гэнюй — обманчивая чаша обольщений. С холста сошедши, смерти пляски Златой венец даруют провиденья, Отнюдь не тем — в червонные погрязшим краски, А той, что людские омрачила сновиденья. И в жаре звучном кисть касается порока, С коим связал себя нанкинский честолюбец, Леденяще и безбожно взывая к гласу рока, Его подспудным, всеобъемлющим потокам. И даже строк её удушливый раскат Нечуткий слух пронзает с наслажденьем, И девичьих плеч фарфоровый скат Рассудочные пленяет побужденья. XIX Пришедши, молят о прощеньи; твердят: «Уйми стихов бестрепетную дрожь!». На полотне страданий пёстрый ряд увековечен; безумство ли не ложь? Что с упоением испили вы до дна. На то и живопись забвенная дана: Предвосхитить подлунных душ в многообразии Пятно бессчетных безобразий. На смертном апогее содрогаясь От обличенья фраз, врезающихся в воздух, Который сдавит грудь, — как скажете вы вслух, — В ничто бежать и в бренности сливаясь. Безгрешными не стать, не изведавши греха, Коль совесть (пороку не внимает) — бессовестно глуха, Но боле не скажу; таков конец для тленного стиха.