Lions inside

RULE 20:

ONCE A GUERRILLA, ALWAYS A _GUERRILLA_

JUAN CORTEZ

Жизнь в Яре была подобна жизни в Райском саду. Солнце и песок, море и звёзды, что подобно сотне маяков отражались на водной глади. Влажный воздух, спелые фрукты и прочее. Но человек по своей натуре — существо странное, нелогичное, и как однажды Адам и Ева нарушили правила Рая, сорвав запретный плод, так и сейчас сей Рай на земле они превратили в седьмой круг Ада. Ещё страннее, ещё нелогичнее был факт, что человек вместо того, чтобы покинуть земли, которые обрёк на страдания, предпочёл остаться в вырытой собственными руками глубокой яме, калеча себя, окружающих и неся лишь страдания. Смерть шла здесь за людьми по пятам и вечно дышала в спину, и никто здесь не мог с уверенностью сказать, вернётся ли домой к вечеру, проснётся ли после холодной, словно само прикосновение Костлявой, ночи. Так и его жизнь не была здесь лёгкой. Покуда другие, те, что находились за стенами виллы, пусть и находились в вечной опасности, у многих из них при себе имелось то, что для него стало за этот месяц непозволительной роскошью. Свобода. Кастильо многие сравнивали со львом, и то сравнение было более чем оправданным: наделённый огромной силой, он властвовал на своей территории, влияя на все сферы, на всех граждан. Он огромной тенью нависал над Ярой, холодным взглядом следя за всем, что творилось на его землях. Его речи были размеренными и спокойными, действия — чёткими и слаженными, намерения — непоколебимы. Он никогда не выходил из себя, с леденящим душу спокойствием раздавая приказы своим подопечным, и приказы те жестокими, кровавыми. Как и он сам. И, как самый настоящий хищник, он особенно усердно следил за тем, что принадлежало ему. За тем, кто принадлежал ему. Бездонный объектив камеры смотрел прямиком на них, перенося на плёнку кадр за кадром. Они с Диего стояли чуть поодаль от El Presidente, будучи скорее декорацией на фоне, пусть и важной, но декорацией. Им не позволено говорить — а, уж будь такая возможность, грифон наговорил бы многое — но их присутствие было важно для Антона. Они с Диего были иллюзией, создаваемой для народа Яры, о том, что Кастильо — не Бог, а такой же человек, как они. El Presidente говорил, что если в жеребьёвке для работы на табачных полях выпадет Диего, он отправит сына туда. Но он туда никогда не попадёт. El Presidente говорил, что Теронс был его поддержкой. Но Антону никогда не нуждался в ней — только во власти. El Presidente много что говорил, но никто никогда не говорил, что его словам можно верить. Грифон отрешённо смотрел вперёд, куда-то за объектив камеры, изредка моргая. Слова Антона, очередная ложь о истинных яранцах, Вивиро и создании Рая, превратились в один сплошной поток, белый шум. И пусть ему хотелось сказать многое прямиком в эфир, донести правду до каждого жителя Яры, Антон быстро объяснил ему правила этой игры. А объяснял он всё максимально чётко и доходчиво. С каждым уроком Кастильо его боевой дух исчезал, ровно как и желание сопротивляться. Он помнит, как болели рёбра после первого урока — тогда грифон усвоил, что не стоит пытаться бежать. Он помнит, каким горячим был пепел сигары, прижатый к языку — тогда грифон усвоил, что не стоит спорить. Он помнит боль во всём теле и желание исчезнуть, провалиться сквозь землю, задохнуться в собственных слезах, лишь бы не испытывать этот стыд снова — тогда грифон усвоил, что Антону нельзя говорить «нет». И лишь Диего оставался слабым лучиком света в этой кромешной темноте, что теперь постоянно окружала его. Никто не мог понять его лучше, чем этот мальчишка — ведь теперь они были в одинаковом положении, в одинаково ужасной ситуации, из которой не найти выхода. Он не хотел быть здесь. Ему не нужна была власть отца, которую тот усердно пытался завещать. Ему не нужны были его уроки политических игр. Ему не хотелось видеть лица яранцев, полные страданий и ненависти к его родителю, не хотелось быть причастным к этому. Он был всего лишь ребёнком, юным и невинным, удел которых — бегать по двору, учить математику и думать о чём угодно, но не о бремени, что несёт на своих плечах El Presidente. «Я бы… хотел, чтоб у меня был отец», — сказал он однажды тихо, забившись вместе с грифоном под крышу выстроенного ими из стульев и простыней домик вместе с фонариком. — «Настоящий отец. Не El Presidente». Теронсу оставалось лишь вздохнуть, понимающе боднув мальчишку лбом в плечо. На самом деле, оказавшись в этом Аду вместе, они с Диего старались помогать друг другу, ведь ничто так не может сплотить людей, как общая проблема. Диего, имея больше свободы, частенько приносил ему новости о мире вне виллы Кастильо, какие-либо вкусности или вещи; в обмен Теронс проводил с мальчишкой столько времени, сколько ему позволял Антон. И пусть полноценным родителем он стать не мог, но какие-то из их обязанностей взял на себя — справлялся об успехах и самочувствии парня, играл и читал с ним, а иногда травил байки о своих былых приключениях и передрягах, в которые попадал один и со своими друзьями. Так и летело время. В себя Теронс пришёл лишь когда перед глазами замаячили люди, а оператор со словами «Снято» отошёл от камеры. Грифон устало выдохнул, начав часто моргать — слизистая глаз пересохла и зрение ненадолго потеряло былую чёткость — а затем перевёл взгляд на Диего. Мальчик молча стоял рядом, смотря куда-то себе под ноги, и поднял голову тогда, когда Кастильо положил руку ему плечо. Вторая же легла на плечо грифону, заставляя того так же поднять взгляд на El Presidente. Антон с прежним равнодушием посмотрел на своих подопечных, чувствуя исходящую от них обоих покорность и полное послушание. Он улыбнулся краешками губ, тихо заговорив: — Вы оба молодцы. Пора домой.

***

— Havana, ooh na-na Half of my heart is in Havana, ooh na-na He took me back to East Atlanta, na-na-na, ah Oh, but my heart is in Havana There's somethin' 'bout his manners Havana, ooh na-na.

Лезвие ножа легко скользит по узкому горлышку ампулы, оставляя после себя чёткую полосу-срез; ловким движением нож отправляется обратно в кобуру на бедре, а отломанный колпачок, тихо хрустнув, летит куда-то на пол, в сторону. Под мелодичное мычание игла опускается внутрь ампулы, а поршень шприца большим пальцем поднимается вверх, смешивая внутри себя анальгин и димедрол. После к ним следом отправляется папаверин и, закрыв иглу колпачком и выгнав лишний воздух, рысь с довольной ухмылкой отворачивается от стола: — Ну-с, господин, готовьте вашу жопу, сейчас будет ПИЗДЕЦ больно! — Биджи хитро щурится, в улыбке обнажая клыки, а повстанец, сидящий на диване перед ним, тихо ойкает. Кажется, в тот момент он пожалел, что вообще решил обратиться к этому чокнутому за помощью, а лихорадка прошла сама по себе и без применения литички. Глазами ища выход, тот уже, видимо, думал быстро смыться, но рысь, тихо хихикая, положил руку тому на плечо и с силой надавил, укладывая на бок. — Да ладно тебе, не ссы, я ж шучу. Не поймёшь даже ничего. — обработав место укола тканью, смоченной в спирте, рысь быстро ввёл иглу в мышцу и спустя несколько секунд так же быстро извлёк её, отпуская бедолагу на все четыре стороны. — Bandido, ты так всех новобранцев распугаешь. — Раздаётся со стороны голос Хуана, что наблюдал за тем, как пятнистый выкидывает иглу в бочок с раствором, а пластиковый шприц отправляет в утиль. — Развлекаюсь как могу, дедуль. — Пожимает плечами Биджи, возвращаясь к столу и к новой адской смеси из лекарств, что должна была войти в состав нового, лечебного Супрэмо Кортеза. — Развлекаюсь как могу. Не то что бы ему здесь было действительно так скучно — скучнее сидения над учебниками и бесконечной зубрёжки дела не найти, но всё же рыси хотелось, чтоб как можно меньше народу в Либертаде воспринимали его как медика. На то было немало причин: самая весомая — его высшее было неоконченным. Самая важная, по его собственному скромному мнению — Биджи просто не хотел этим заниматься. Не для того он бежал из тех белых стен в холодной глуши, от угрюмых лиц пациентов и замученного персонала больниц. Не для того ставил на кон всё. Подобные услуги были для него редкостью — с куда большим удовольствием Биджи копался в движках ресольверских автомобилей и таких же механизмах оружия, мастеря не пойми что буквально из говна и палок; с куда большим удовольствием он таскался по мелким поручением Хуана и Либертада, там перехватив ресурсы, а тут отбив атаку солдат на захваченный КПП. С не меньшим удовольствием он таскался с близнецами Рохас, стараясь помочь им в меру своих сил. Хуан усмехнулся, наблюдая за работой рыси и его попытками на ломанном испанском подпеть песне: чувства маленького bandido тот прекрасно понимал, потому что он не раз о них говорил. Он и не был против научить его чему-то новому — уж слишком любил, когда его слушают, а в случае рыси, тот слушал каждое слово с открытым ртом. От работы отвлёк зажужжавший на краю стола телефон; Биджи раздражённо зарычал, морща нос и жмурясь — его любимую песню и без того нечасто крутили по радио, а тут уже отвлекают второй раз, не давая ею толком насладиться. Задрали, ей богу. Рысь быстро взял трубку и приложил к уху, удерживая его плечом, а руками продолжая отмерять миллилитры от различных лекарств и впрыскивая те в пакет с физраствором: — Стич, блять, ты либо звони после Гаваны, либо пни там Бичо чтоб крутил её почаще, а то звонишь прям вот вовремя. С другого конца послышался хриплый смешок: — Не пойти ли тебе нахуй, но это потом, сейчас есть приколы поинтереснее. — Отозвался тигр. — И что же это? Надеюсь, не очередной дикпик? — Ещё интереснее. Включай телек скорее. Рысь недоумённо потупил взгляд. Телеэфир они смотрели редко, если вообще когда-либо смотрели, ведь там не появлялось ничего, кроме пропаганды Кастильо и его бесконечных речей о том, какой ахуенный он и истинные яранцы. Задумавшись, рысь не заметил, как впрыснул в пакет слишком много морфина, и, опомнившись, тихо зашипел. Смесь была испорчена и теперь нужно начинать заново. Заебись. — Блять, надеюсь, оно того стоит. — буркнул Биджи, оставляя пакет и садясь за ноутбук, а после открывая прямую трансляцию главного — и единственного — телеканала Яры. Выглядело всё максимально стабильно: El Presidente красовался на экране в своём излюбленном белоснежном костюме со вставками цвета крови, вещая про благополучие и успехи Яры в борьбе с terroristas из Либертада. Неподалёку от него, по своему обычаю, стоял сын президента — Диего, что отрешённо смотрел куда-то в сторону, периодически переминаясь с ноги на ногу. Но, стоило только заметить новую деталь, Риска ахуел настолько, что, потеряв дар речи, застыл перед экраном, приоткрыв рот и забыв как дышать. — Увидел? Ахуеть просто. — Мягко говоря. — отозвался через мгновение рысь, приходя в себя, — Он… думаешь, он там серьёзно? — А ты будто не знаешь Теронса и его любовь тусить с ебанутыми антагонистами! — с нервным смешком отозвался на другом конце Стич, и Биджи отчётливо представил, как тот вскакивает со своего места, сметая всё на своём пути, — Не знаю, может этот пидор пернатый со своими пиратами там совсем ебанулся, но это перебор уже даже для него. Ещё бы с П*тиным, блять, затусил! — С-согласен. — так же нервно отвечает рысь. Ситуация была настолько сюрреалистичной, что верилось в неё с трудом, а потому он ещё пару раз перезагрузил страницу, надеясь, что всё происходящее ему лишь мерещится. Не мерещится, увы. — Нужно вытаскивать его, потому что… ну, это пиздец. — Потому и звоню. — Тогда в баре нашем встретимся. На трезвую голову это переварить не получается. Вызов с щелчком завершился, а Биджи так и остался сидеть у ноутбука, досмотрев трансляцию до конца и не сводя взгляда от пустых глаз друга по ту сторону экрана. Нет, блять. Кто угодно, но не Теронс. Даже со своим пунктиком на нехороших парнях, Антон был… уже клиникой. Теронс, блять, ты че учудил?..