Последний бросок на север

Для Ягера последние две недели казались менее мучительными, хотя особых изменений он не замечал: картотека на русских из концлагеря Дехау ничего не дала, Вальтер все так же раздражал своим нравоучительным тоном, а Тилике продолжал быть преданным адъютантом. Но, справедливости ради, Ягер не мог ни отметить Анну и хоть мало обращал на нее внимания, все же должен был согласиться с тем, что с ее появлением жизнь его стало немного легче. По исполнительности и ответственности Анна походила на Тилике, однако если побуждения Тилике были из искреннего восхищения своим командиром, то у Анны же — от страха. Ягер ни раз замечал учащенный подъем ее груди, оказываясь он немного ближе положенного. Поначалу он воспринимал подобную реакцию как должное и считал ее вполне уместной, однако со временем она больше его забавляла; как Анна пугалась, когда он внезапно замолкал, а как невольно ежилась, если они оставались одни. Она частенько напоминала ему ручную обезьянку, совсем похожую на ту, что он видел в детстве, да что уж там, он сам себе казался зверьком, только диким и экзотичным, поскольку представлял для других фюреров и комендантов что-то невероятно интересное, ведь не зря же и те, и другие наведывались в S III Ордруф, как в гости к хорошим друзьям. В такие времена Ягер укрывался от навязчивых гостей в своем кабинете, жалуясь на утомленное тело, и звал к себе Тилике, когда его одолевала скука. Однако в один из таких визитов непрошенных посетителей, Тилике был на учении в лагере, и Ягер горько пожалел, что отвергнул предложения адъютанта. Воспользовавшись привычной причиной уйти, чтобы не слушать приторность и напыщенность высказываний других фюреров о Рейхе, Ягер направился в своей кабинет и застал Анну, наводящую порядок на книжных полках. Завидев его, она нервно дернулась и опустила голову: — Герр штандартенфюрер. Он проигнорировал, проходя к стеклянному шкафчику. Анна продолжала разбирать полки, а Ягер уселся за стол, на котором как всегда были разложены шахматы; он любил эту игру больше остальных лишь потому, что отец научил его играть; вероятно, это единственное воспоминание, которое мне от него осталось, подумал Ягер и выпил бокал коньяка. Эта мысль навеяла еще больше уныния, и Ягер решил не ограничиваться одним бокалом. — Герр штандартенфюрер, позвольте мне идти. В двадцать один час я должна быть в блоке. — голос Анны показался ему совсем незнакомым, он даже встревожился. После недолгого молчания, он спросил: — Анна, Вы умеете играть в шахматы? Она осторожно покосилась на него. — Да, герр штандартенфюрер. Ягер слегка изогнул брови. — Составьте мне партию. Анна обошла стол и присела на противоположный стул, стараясь не смотреть на него. Пальцы немного похолодели. — Какими предпочитаете? — Ягер указал на цвет шахмат. — Не имеет значения, герр штандартенфюрер. — Я уступлю фройляйн белые. Ягер умело «съедал» белые пешки и думал, что остальных фигур ждет та же участь, однако должен был признать, что Анна ловко их защищает. Играя же с Тилике, Ягер не помнил ни одного своего проигрыша; и в самом начале службы адъютанта задавался вопросом, не поддается ли он намеренно, но после, повторенных несколько раз, ошибок Тилике, Ягер понял, что тот похоже и играть особо не умел. Сейчас он, как и всегда, был уверен в победе; может, она и хорошо защищает свои фигуры, однако не «нападает», а на такой тактике долго не протянешь, да и, в конце концов, у этой русской просто не хватит умственных способностей, чтобы переиграть его. И спустя совсем короткое время, Ягер в этом убедился: у нее оставалось всего два слона, король и три пешки, и игра подходила к концу. — Шах, — он подставил черную ладью совсем близко к белому королю, — Следующий мат. Анна выглядела спокойной, даже очень, и Ягер засомневался в ее умениях игры. Она подняла лицо и впервые посмотрела на него прямо, открыто, не боясь, а тем временем Анна легко «переставила» свою пешку на место его черной ладьи. — Пешка стала ладьей, — пояснила она и «съела» его же ладьей черного короля. — Мат. Ягер остолбенел. Он был уверен в своей победе, ведь «стоял» крепко… однако его лицо, выражавшее привычную холодность, ничуть не изменилось, он лишь немного приподнял брови, словно удивился. — Впечатляет, — честно признался он, — Должен сказать, это было красиво. Где Вы научились так играть? — У меня был первый разряд в школе. Ягер быстро кивнул, раздраженный своим поражением еще одному русскому. Невероятно, думал он, даже в шахматах! — Вы не ожидали, что я поставлю Вам мат? — неожиданно спросила Анна, и ее вопрос был до того прост, что Ягер изумился. Он внимательно посмотрел на нее. — Да, Анна. Я был уверен, что выигрываю. — задумчиво проговорил он, опять вспоминая то проклятое село Нефедово. — Я ведь должен был победить, а меня «съела» какая-то пешка… Они помолчали; он задумчиво уставился в пол, уже, вероятно, находясь в другом месте, пока Анна, набравшись решимости, не заговорила: — Самый опасный мат «ходовой», когда Вы уверены в своей победе. Посмотрите, — она указала на шахматную доску, — Вы окружили себя мощной защитой позади, а я «напала» на Вас, идя вперед. — А разве Вы не боялись, что я смогу «съесть» Вашу пешку на своем пути, и Вы останетесь почти без защиты? — Пешку никогда не жаль.

***

Ягера оповестили о прибытии новобранцев и нескольких «Тигров» для учений, он был рад этому; если самому теперь не удастся выйти в поле, то хоть достойную смену воспитаю, рассуждал Ягер и хоть он убеждал себя, что его тяга к прежней жизни проходит, он так в это и не верил. Картотеки личных дел русских военнопленных прибывали каждую неделю, но все они не имели никакой ценности, после тщательной сортировки Ягером. Его нигде нет, думал он, или его просто нет в концлагерях? Ягер даже не предполагал на возможную гибель обидчика, поскольку был уверен в его живучести, хоть и объяснить свою уверенность не мог. Допросы проводились ежедневно и благодаря отчетам Анны, Ягер быстро мог ориентироваться в текущем положении дел: у него были танкисты, — и, увидев их умения на полигоне, вполне, сносные — но не было командира, который мог бы скоординировать их действия в команде. Сегодня состоится очередное учение, на которых будут и новобранцы, и заключенные, и красавцы «Тигры»; Тилике был воодушевлен и старался заразить своим настроением командира, однако тот упорно сопротивлялся. В последнее время Ягер сам не свой, отмечал про себя Тилике и однажды, даже осмелился поинтересоваться: — Герр штандартенфюрер, Вас ничего не беспокоит? — С чего ты взял, Тилике? — Вы неважно выглядите… — зная нрав начальника, осторожно проговорил он. Черт, даже Тилике заметил, подумал Ягер, однако попытался натянуть приободряющий вид. — Спал ночью плохо, только и всего, — улыбнулся Ягер, замечая повеселевшее лицо Тилике. С Ягером и впрямь в последнее время начало происходить что-то совсем странное: вместо привычных ночных кошмаров, он видел свой кабинет, штаб, лагерь, коморку Анны или ее саму; она что-то рассказывала своим нежным голоском, но Ягер как ни пытался не мог разобрать; она улыбалась, на ней не было ее лагерной формы и синего платка, только какие-то светлые платья и волосы убраны в пучок, либо вовсе распущены. Ягер не знал, к чему ему снится эта русская, и когда она приснилась ему в первый раз, он даже не стал думать об этом, но эти сны преследовали уже вторую неделю. Наяву он о ней не думал, она лишь всегда была рядом, и он быстро к этому привык. Тилике тоже всегда рядом, однако он мне не снится, рассуждал про себя Ягер, пытаясь понять появившееся наваждение. И чем чаще он это делал, тем яснее припоминал свою проигранную партию в шахматы и их разговор в один из самых обычных вечеров.

***

Тогда прибыла картотека русских из одного концлагеря, название которого Ягер не помнил. Он решил просидеть над ней всю ночь, потому как, выпитый накануне коньяк, бодрил; Анна наводила порядок на небольшом столе от окна, туда Ягер, обычно, складывал отчеты, пропуски для заключенных или остальную ненужную бюрократию, над которой так дрожал Вальтер. Ягер отвлекся от личных дел, глянув на Анну; они больше не вспоминали ту партию в шахматы, однако Ягер хоть и хотел взять реванш, понимал, что на такое предложение Анна, вероятнее всего, откажет. Да и у него самого не хватало времени на полноценную партию: то Тилике и новобранцы, то Вальтер и прибывшие «Тигры», то допросы заключенных и отчеты. Ягер одернул себя и вновь принялся за изучение личных дел, пока Анна сама к нему не обратилась: — Герр штандартенфюрер, если позволите я останусь здесь и сделаю отчет о сегодняшнем допросе… Он подумал, что ослышался или у него начались слуховые галлюцинации на почве усталости; то она всеми силами сторониться его и тут же сбегает, если выпадает такая возможность, а сейчас сама проситься остаться с ним наедине. — А что же у Вас в комнате?.. — любопытно начал он. — Лампа перегорела, — быстро ответила Анна, — Герр гауптштурмфюрер исправит это завтра. Если я ему, конечно, не прикажу занять себя чем-то другим, мысленно хмыкнул Ягер. — Что ж, Анна, я позволю Вам остаться здесь, если приготовите нам кофе. — Разумеется, герр штандартенфюрер. — с этими словами она удалилась. Ягер почему-то остался доволен.

***

Кофе Ягеру понравился, он даже отказался от очередного бокала коньяка, попили они его, правда, в молчании, но он не хотел ничего говорить и правильно предположил, что Анна с ним согласна. Спустя несколько часов изучения картотеки, Ягер понял, что ему нужно немного отвлечься; личные дела и фотографии заключенных он уже не мог видеть, ему порой даже казалось, что идет по второму кругу изучения. Он отошел к окну, прихватив со стола трубку и раскурил ее. Постояв так немного, выпуская клубы дыма, Ягер взглянул на Анну: та что-то быстро писала, то и дело заглядывая в другую бумагу. — Как вы можете так работать по несколько часов? Вам же нужен отдых. — озвучил свои мысли Ягер. Анна ответила не сразу, а как спохватилась, вскочила изо стола: — Простите, герр штандартенфюрер, Вам что-то нужно? — Отдых. И Вам тоже, Анна. — Но… — Это приказ! — чуть повысил голос Ягер, и Анна покорно сникла. Он молча смотрел на нее, продолжая курить. — Я устал… — Ягер выдохнул очередной клуб дыма, — хочу чая. Приготовьте. Анна быстро кивнула и вышла из кабинета. Ягер потом часто себя спрашивал, почему ему было дело до усталости Анны; сначала он говорил себе, что и впрямь хотел чая в ту ночь, но этот аргумент с треском проваливался, когда он вспоминал, что в кабинете у него была начатая и почти полная бутылка коньяка. Кому нужен чай, если есть коньяк, думал Ягер и соглашался. И в итоге, после череды дурацких и не очень аргументов, ему понравился один — во-первых Ягер приказал ей не отдохнуть, а приготовить чай, а во-вторых, он настолько устал, что ее работающий вид нервировал и удручал. Анна вернулась очень быстро, Ягер даже и не заметил. Предложив ему чашку, она взяла свою; они сидели напротив друг друга в молчании и на сей раз оно было неловким. Ягер медленно пил чай, пытаясь сделать вид, что размышляет о чем-то своем; Анна смотрела в сторону. Ягер хотел что-то сказать, однако на ум, как назло, ничего не приходило; заговорить о шахматах, рассуждал мысленно он, выйдет глупо, да и припомнить себе фиаско… Ягер окинул взглядом стол и увидел все те же личные дела, ему захотелось отвернуться, но тут-то он и вспомнил про личное дело Анны. Ведь я ничего о ней не знаю и дело ее не читал, проговорил он мысленно. — Откуда Вы приехали? — решил нарушить тишину Ягер, — Из какого лагеря? Если и сейчас Ягер хотел прочитать ее личное дело, то не помнил, где оно находилось; в его кабинете, но где? Да и могло оно просто затеряться в толстой пачке совершенно таких же дел; пусть расскажет сама, решил он. — Из Равенсбюрка. Ягер старался не показывать своего удивления и продолжить: — Вы были… — он кашлянул. — Нет. — Анна взглянула на него и отложила чашку, — По прибытии… туда, я работала швеей, а затем была переведена в прислуги фрау Шнайдер. — Фрау Шнайдер… — щурился Ягер, пытаясь припомнить, где уже слышал эту фамилию. — Супруга коменданта, — подсказала Анна. Ягер отпил немного чая и поставил чашку. — Насколько я знаю в прислугу берут только немок… Почему фрау Шнайдер сделала исключение для Вас? — Как-то их собака порвала ее любимое платье, на что фрау Шнайдер учинила скандал герру оберштурмбаннфюреру, и тот пришел к заключенным швеям, чтобы мы починили платье… — осторожно наблюдая за реакцией Ягера, Анна остановилась. Он жестом просил ее продолжить. — Потом она сама пришла к нам с приказом сшить ей несколько пар чулок, но их шить умела только я… Она осталась довольна и когда герр оберштурмбаннфюрер распределял женщин в бордели или на эксперименты, фрау Шнайдер взяла меня к себе прислугой. — А что же, до Вас у нее не было прислуги? — Была немка, но она умерла от сифилиса. — А как Вы у нее содержались? Она била Вас? Анна немного помялась. — Не особенно. Немного меньше, чем герр оберштурмбаннфюрер. Ягер вспомнил и коменданта Шнайдера, и его неуравновешенную жену; более истеричной и скандальной женщины Ягер не видел, хоть он и встречался с четой Шнайдеров лишь раз. Он также вспомнил и Равенсбюрк, и только сейчас ему показалось, что то место сосредоточило в себе большинство фанатиков-врачей; Ягер никогда не верил в те эксперименты, что ими проводились и однажды на одном из званых вечеров, раскритиковал подобные выходки врачей, за что был высмеян; он почти не помнил того вечера, только лишь высказывание одного из тогдашних святил наук: «Не старайтесь понять, Ягер, Вы не сумеете охватить такой масштаб мысли! Право, господа, не станем сердиться на герра Ягера, что с не возьмешь, он всего лишь солдат…» Ягер неоднократно жалел, что тогда промолчал, но зато, если увидел бы этого человека сейчас, то, непременно, ввязался с ним в драку, наплевав на свое звание. Ягер потом долго думал над словами того «павлина» и понял вот что: да, именно, он был солдатом, тем, кто сражался и верил в величие Рейха, и именно он, и сотни таких же обеспечивали все условия для тех же врачей и их истеричных жен, для возможности проводить их никчемные эксперименты, а по итогу, он оказался не у дел, так еще и осмеян. Это горькое размышление уже давно таилось в голове Ягера, хоть и тот старательно отмахивался от нее, в глубине сознания он понимал, что оно полностью правдиво. И почему он именно сейчас об этом задумался? Ягер взглянул на Анну, которая, уже погруженная в переводы, писала что-то в отчете и слегка улыбнулся.

***

Ягер проснулся в холодном поту и, ощутив липкость под одеялом, вскочил с кровати. Все те же сны с Анной, но на этот раз они зашли дальше разговоров. С недавнего времени, он начал желать, чтобы ее мягкий щебет посетил его сон, а не полноценное соитие с ее раскрасневшимися щеками, стонами и острыми ногтями, царапающие его спину. Он боялся ложиться спать, ибо как ни старался избавиться от навязчивых снов, Ягер все равно их видел. Они же усложнили его работу с Анной: когда она приоткрывала рот, чтобы перевести что-то заключенному, Ягер вспоминал, как с упоением целовал его во сне; или же когда он просил приготовить кофе, Анна приносила его на подносе и ставила подле Ягера, то он мог легко ощутить запах, исходящий от нее, и этот запах травяного мыла и чистой одежды преследовал, и ночью. Проклятый морок сказался на работе: Ягер стал рассеянным и раздражительным; картотек, прибывших из концлагерей, становилось все больше, поскольку не разбирались Ягером. Он сам себе становился противен; мало того, что работа терпела застой, так еще и запятнать себя связью с унтерменшей, даже и во сне, было унижением для героя Рейха. Ягер не понимал, отчего могли возникнуть такие сны? Ведь не думал же он об Анне ни днем, ни перед сном. После неудачной попытки выявления истинной причины, Ягер понял, что ответ все это время лежал на поверхности: у него давно не было женщины, а поскольку Анна здесь единственная женщина, его подсознание устраивало ночные рандеву в сновидениях именно с ней. Сегодня же вечером, уставший от работы и недосыпа Ягер, отправился в город, а там в местный бордель. Отдав весомую сумму водителю за молчание, Ягер не жалел, что оставил в штабе Тилике, почему-то он не хотел, чтобы адъютант видел его здесь. Уже в борделе на него налетела полная женщина, невысокого роста. — Герр штандартенфюрер! — обрадовалась она. Ягер обратил внимание на ее яркий макияж, причем неумело нарисованный. — Вы меня знаете? — А кто же Вас не знает?! — женщина повела его под локоть за собой, — Мы, так сказать, давно ждем, когда Вы почтите нас своим присутствием! В прошлый раз были и так никого не выбрали, — она укоризненно покачала головой. Ягеру захотелось вернуться, уж лучше мучаться от недосыпа, чем слушать прокуренный голос этой женщины. — Но сегодня все получиться? — спросила она, возвращая голосу веселый тон, — Я подберу для Вас самую красивую! Есть какие-либо предпочтения? Ягер несколько растерялся, словно был не мужчиной, а мальчишкой. У него никогда не было проблем с противоположным полом, он был молод, недурен собой и уверен в себе, умел очаровывать и производить впечатление до недавнего времени он всем этим ловко пользовался, а потом его словно «выключили». Он не смотрел на женщин, прекрасно осознавая, что лишь пугает их своими уродливыми шрамами; Ягер решил отвергнуть всех прежде, чем отвергнут его, однако он не знал, что физиология так подло с ним обойдется. Женщина продолжала пытливо смотреть на него, однако порадовать ее ответом пока не мог. — Простите, я не узнал Ваше имени, — издалека начал Ягер. — Ох, это я забыла представиться! Мадам Дюваль, — она протянула руку, Ягер учтиво ее пожал, — Но можете звать меня Гризельда. После короткого светского разговора, который пыталась поддержать мадам Дюваль, Ягер понял, что пора переходить к сути дела. Однако, как ни старался казаться увереннее, он чувствовал колющую неловкость, нарастающую с каждой, проведенной здесь, минутой. На предложение мадам Дюваль выпить, Ягер с радостью и облегчением согласился, полагая, что коньяк сможет прогнать его расстройство. Выпив больше положенного, и захмелев, он подумал, что наконец развеселился. Мадам Дюваль, все это время не спускавшая с него глаз, предложила привести девушек, на что тот устало согласился. — Вот, — улыбнулась она, указывая на небольшую шеренгу, построившихся девушек, — Я исключительно ради Вас выбрала самых красивых! Интересно, она всем так говорит, пронеслось в пьяной голове Ягера. Он тяжело поднялся, не выпуская бутылку из рук, и проходя мимо девушек, даже не глядя на них, вяло бросил: — Вот эту.

***

Он не заметил, на кого указал. В комнату вошла девушка, лет двадцати пяти, приятной наружности, но Ягер был слишком пьян, чтобы ее оценить. Сколько себя помнил, во хмелю, он никогда не интересовался женщинами, ему было весело с самим собой, а с недавнего времени коньяк наводил лишь тоску и ему, тем более, никто не был нужен; он даже пожалел, что оказался здесь, что пришла эта девушка, что выпил столько… Ягер сам не понял, как все происходило: он не знал ее имени, она смеялась, что-то говорила, раздевалась, раздевала его, целовала в шею, вновь смеялась. Почему-то от ее поползновений стало еще гаже и чем дальше она заходила, тем сильнее ему хотелось сбросить ее с себя. А она целовала его в плечо, учащенно дышала, делая вид, что ей нравится; он невольно вспомнил, кто действительно учащенно дышит, когда он так близко… А как бы она меня целовала, подумалось Ягеру, не боялась бы она меня? Одна такая мысль заставила вереницу воспоминаний закрутиться в его затуманенной голове: как она глядела на него украдкой, думая, что он не заметит, как подрагивали ее губы, когда он намеренно замолкал или как обращалась к нему своим мягким голосом; затем он вспомнил и сны, которые со временем совершенно не притуплялись в памяти. — Нет, — глухо произнес Ягер, что можно было подумать, что он просто выдохнул, — Нет! Ягер сбросил с себя женские руки, ласкающие его, вскочил с кровати и отошел к окну. Резкая боль пронзила его голову, отчего его немного замутило: — Не тебя я хочу…