ради пяти

прости меня за пять измен, пробивших грудь насквозь.

Р-раз! И стало нестрашно. Только что, секунду назад — было. Но секунда прошла, исчезла, испарилась. И вместе с ней испарились четверо лохматых пацанов, только пятки — в подранных сиротских ботинках — сверкнули. А он остался. Тоже был лохматым. Выше Сережи, чуть крупнее. Незнакомый. Его нужно было — бояться. Он держал в руках стопку смятых листов, и было неясно, порвет он их или бросит. Он стоял и смотрел. Отвратительная четверка задир наверняка уже в медпункте, выпрашивают йод и пластыри. И вату — у их главаря здоровски разбит нос. Все эти шишки-фингалы-тумаки им выписал мальчишка из их группы. Новенький. Странный. Сережа еще задумается — не раз — спустя время: а почему? Но не спросит. И сейчас не спросил, хотя до разгадки было долго — много лет. Он только дернулся вперед: забитый, запуганный, злой: — Отдай... сейчас же! Мальчик ничего не сказал — присел на корточки — протянул Сереже странички, вырванные из тетради. И остался сидеть. Сережа суетливо сгреб карандаши, опасливо вскидывая взгляд, прижал листы с рисунками к груди, вскочил, и бросился бежать к зданию детдома. Олег не стал его догонять. Сережа узнал его имя на следующий день, когда мальчик — странный, честное слово! — отдал ему на полднике свой кусочек хлеба с маслом и сахаром. Здесь это блюдо называлось "пирожным". — Я не люблю сладкое. Врет, — подумал Сережа. Сладкое любят все. А этот — то ли врун, то ли придурок, то ли задумал поиздеваться. Никто нормальный с ним, с Сережей, водиться не будет. А этот — подходил, сидел рядом. Накостылял тогда четверым — не побоялся. А мог ведь — и должен был — общаться именно с ними! Этот Олег — он сильный, а они понимают, уважают силу. Был бы их главным. Издевался бы над Сережей, смеялся над его рисунками. Или еще — как они любят: "рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!" Сережа никого не убивал! — У тебя веснушки прикольные. — Ты как солнышко из мультика. — Возьми, я у воспиталки конфету стащил. Я не буду, это тебе. — Ладно, давай пополам. Олег не был, как они. Каждый день, хоть на минуточку, он подходил к Сереже и оставался с ним рядом — пусть недолго, пусть молча. И это было дороже защиты от Сережиных обидчиков. — Если эти дебилы еще раз полезут, я им понятнее объясню. — Они тебя больше не тронут. — Ты рисуешь. Да? Покажи, пожалуйста. — Красиво! А нарисуешь меня? А нарисуешь волка? — Это собака, а не волк! Она же добрая! -- и смеется по-хорошему. Он мог ударить его и стать таким же, как все, кто был вокруг. Темным фоном, жестоким миром вокруг шестилетнего Сережи Разумовского. Сережа боялся, злился, плакал, но ему на них было — плевать. А Олег принял его рыжесть, его рисование, его странности — как норму, как правило, как... "это Сережа". Он мог быть другим, быть с другими, но выбрал — его. Почему? Два. Олег сидит рядом уже два — два! — часа и молчит. За это время Сережа сделал все уроки, прочитал две главы найденной в библиотеке детдома книги, отложил ее — надоела! — и взялся за незаконченный вчера рисунок. Олег не мешал ему, и, хотя его присутствие было ощутимо, оно не давило и не обязывало к общению: столько лет рядом. Они уже почти взрослые. Полтора года, выпускной, экзамены и поступление. Взрослая жизнь! — Сережа... — Что? — откликнулся сразу. — Нет, ничего. Разумовскмй пожал плечами. Он рисовал Олега, и Олег это знал. Два дня назад они сбежали в город и с крыши смотрели, как в стороне Финского гаснет солнце. Отросшие прядки Сережи горели огнем, а темные волосы Олега золотились в лучах заката. Да и весь Олег был золотистым, светлым, самым лучшим человеком во всей вселенной. Даже сейчас рядом с ним было теплей. У них не было фотика, а Сережа так хотел запечатлеть этот вечер. Сквозь лист бумаги акварельными разводами проступили темные полосы крыш, еще светлое небо, две фигурки, высвеченные солнцем. На рисунке они держались за руки. Дверь хлопнула, пацан из их класса сунул в комнату нос: — Серый, тебя Мариванна ищет. Олег нахмурился: — Что-то случилось? Сережа качнул головой: — Все нормально, она, наверно, спросить хотела... ща пойду. И остался сидеть. Олег помялся, придвинулся ближе, ничему не удивился, ничего не спросил. Дверь снова хлопнула, гонец убежал. Сереже не хотелось уходить, ему было тепло, как тогда — на питерских крышах. Тепло и — почему-то волнительно. Когда он уже оперся рукой о поверхность стола, чтобы встать и выйти из комнаты, Олег качнулся к нему. Выдохнул и — быстро чмокнул в щеку... Сережа объяснял Марье Ивановне, по какой причине найденный им вариант решения задачи рациональнее, чем прописанный в учебнике, но ему казалось, что слова, задачка, все его мысли — сами по себе, а Сережа — остался в теплой комнате вместе с Олегом. Аж руки подрагивали. — Разумовский, что такое? Ты сам не свой. Иди, завтра на уроке классу объяснишь. Золотое, зароненное в сердце майским солнцем чувство не давало ему покоя. Три. Он остался один. Впервые — без Олега. У него не хранилось даже фотографий — затерялись среди вещей при многочисленных переездах. Не осталось и рисунков, впрочем, если поискать среди старых вещей... Он не будет тратить на это время. Все равно детским калякам-малякам не место в просторной студии, украшенной драгоценными дорогостоящими скульптурами. А просто смотреть, вспоминая то время, — у Сережи не хватит сердца. Новые он не нарисует — бросил живопись уже пару лет как — появилось дело важнее. Целеустремленность привела его на вершину огромной башни из стекла и металла, а вовсе не из слоновой кости. Питер, на который он когда-то смотрел издалека, с берега Финского залива, как на чудо и предел мечтаний, лежал теперь под его ногами. Вознесенный под небо на прочных крыльях успеха и миллионов, Сергей Разумовский остался один. В это время был убит Кирилл Гречкин. Нет, право же, Олег всегда был здесь, смотрел твердо и поднимался к Сергею в офис по первому зову. Разумовский надеялся, что Олег был, есть и, главное, будет рядом, он был уверен в Волкове. Уверен на все сто. Олег оттолкнул, когда Сережа, в ужасе цепляясь за полу его пиджака, умолял больше никогда так не делать, прекратить и забыть о справедливости, как о страшном сне. Волков решил все за него и не оглянулся. Олег никогда не оттолкнул бы его, он обещал, — но сделал это так легко и уверенно, что Сережа даже не смог его обвинить. На обиду не оставалось сил, вся его жизненная энергия была будто выпита до дна. Олег всегда замечал и утешал в моменты печали или усталости. Привычный жест — легкое касание щеки костяшками пальцев — стал почти забытым. Олег не пришел и не утешил. Он не обнимал Сережу уже два года. Олег больше не улыбался ему одними глазами. Сережа знал, что Олега здесь нет. Офис vmeste переехал в новое, самое высокое в Петербурге здание через год после ухода Олега в армию. Еще через два года письма прекратились. Все это время в глубине души Сережа знал, что никакого Олега здесь нет, да и не было никогда. Скучал по нему — ужасно, безумно — и позволил себя обмануть... Новое убийство. А Сережа будто раздвоился. Он: беззвучный крик, спрятанный в глубину тела. Он: внешняя жестокость. Руки не по локоть — по плечи в крови. Сережа захлебывался в ней. И совершал новые преступления. Он будто умер, больше не чувствовал страха, боли, раскаяния. Бил без промаха, тащил на тебе бесчувственное тело мента, который был на голову его выше. В точности исполнял собственные планы. В нем проснулась страсть к жизни, горящая в мозгу, заставляющая изворачиваться, чтобы остаться на свободе. Чтобы вершить правосудие. Когда его раскрыли, он даже радовался. Разумовский ненавидел Грома, знал, что при первой же возможности взрежет ему вены, распорет горло, убьет всех, кто ему помешал — жестоко и беспощадно! Ненависть кипела в нем до ядовитой слюны, до боли — и он был благодарен своей несвободе. Игорь связал ему руки, — Разумовский уже не мог покалечить этих громовских псин — белобрысого молокососа и наглую девицу. А как Гром смотрел на них! Сережа по его глазам понял: убил бы за них — и умер. Сережа знал этот взгляд. Ч-е-ты-р-е. Отчаяние. Белые стены. Четыре белых стены. Равномерный свет от ламп. Ни одного окна. Прохладный пол. Связанные руки. Тишина. Беспросветная безнадежность. Он потерял надежду — не осталось ничего. Белые стены. Неподвижность. Слушать собственное дыхание, чтобы не утонуть. Смотреть на белизну. Почти-слепота. Страх. Четыре стены. Связанные руки. Белый. Страх. Разгорающаяся ненависть. Ненависть. Вот-вот хлынет золотом через край. Глаза больше никогда не станут синими. Хочется жить. Хочется свободы! Хочется дышать!!! Дышать, чтобы не исчезнуть совсем. Ссадины под веревками. Руки связаны. Четыре белых стены... Далекий гул вертолета. Приближающийся треск перестрелки. Пять. . . . . . Пять смертельных выстрелов: и ни один — не последний. Пять пуль — в пяти миллиметрах от жизненно важных органов. Море крови — и надрывные удары сердца. Неизвестно сколько дней в темноте — и узкая полоска света из-под двери. Вдох и выдох, чтобы успокоиться. Вдох и выдох, чтобы не сойти с ума. Впрочем, он уже и... Олег. Он — вдох и выдох, чтобы не броситься с объятиями, слезами и словами прощения. Простить теперь не имеет права. Не того, кто хладнокровно всадил в него все имеющиеся пули, смеясь незнакомым взглядом. Они с Разумовским, кажется, стали совсем чужими. Олег не может его узнать. Только глаза — снова его, синие — но полны ужаса. Кого он боится? Сережа не вспомнит, как что-то глубокое, в кровь растерзанное Птицей на дне его разума, поднялось, когда он взводил курок. Птица целился так точно, будто зная, какие органы самые хрупкие и жизненно важные, хотя Сережа всю жизнь был слаб в анатомии. Выпуская пули, он пять раз был уверен в совершенстве убийства. Но Сергей Разумовский — не только Птица, и еще живым оказалось что-то, что было сильнее. Сережа никогда не узнает, кто пять раз отвел его руку. А Олег никогда не решится думать, что чувство, родившееся на теплых крышах майского Питера в их пятнадцать — или раньше, стало его хранителем. Это всего лишь его собственная удача, спасавшая не раз в Сирии, и безумие стрелка. Олег никогда не узнает правды от Сережи, который и сам ее не знает. Сережа ничего не расскажет, не будет доказывать свою невиновность, не поверит в возможность быть — как раньше. Сережа не попросит об этом, но однажды Олег ему поверит. И сможет простить.