Милосердное небо

***

У юного Манвэ Сулимо в глазах отражается небо - тоже еще совсем юное, бесконечно синее, спокойное и чистое; а еще - «огонь». Так, как сказал Мелькор, зовут меняющий свои очертания обжигающий свет, что он держит в ладонях. «Я его создал» - объясняет брат с гордой широкой улыбкой. Он протягивает Манвэ свое изобретение и слегка щурясь, ждет чужого вердикта. Огонь красивый, он танцует по их лицам и рукам теплыми красно-рыжими отсветами, завораживает и притягивает странноватой, словно неправильной мелодичностью движений. «Искажение» - извращенное подобие света Эру, ошибочная интерпретация изначального замысла, вот что собой представляет новое творение брата. Манвэ оно не нравится, каким бы обманчиво прекрасным не было. Он украдкой бросает короткий взгляд на лицо Мелькора: знакомые черты меняются под неверным, все ярче разгорающимся светом пламени, ожесточаясь, становясь резче и хищнее. Улыбка брата кажется совсем чужой и далекой, и это Манвэ не нравится тоже. Мелькор с каждым новым своим созданием словно и сам искажается, неуловимо и неотвратимо теряя изначальный облик… Манвэ любит брата, не видит без него существования воплощенной Эа, но чужая жадность пугает его. Эру Илюватар намеренно заложил ее в душу старшего из Айнур она-неотъемлемая часть брата … Вот только менее страшно от этого не становится. Жажда Созидания и Обладания, непокорная неутолимая жажда, пылающая в Мелькоре, подчас ослепительна настолько, что хочется малодушно спрятаться. Только некуда ведь. Да и не бежать же ему от брата, в самом деле. Захваченный беспокойными мыслями Манвэ слишком долго не реагирует и это, разумеется, замечают. Мелькор обжигает брата внимательными темными глазами, вцепляется ими в лицо, словно желает прогрызться через плоть и проникнуть в самую суть. Манвэ тут же вперивается в пол, стремится быстрее скрыть испуганный взгляд за трепещущими ресницами. Он знает, что попытка откровенно постыдная и жалкая, но не может себя пересилить. От Мелькора бесполезно пытаться прятать страх, но в глубине души Манвэ на секунду позволяет себе понадеяться, что возможно, в этот раз это не так. Он ошибается. Мелькору хватает и мгновения зрительного контакта, чтобы разглядеть в невозможной синеве напротив яркие искры страха, наивного…нелепого. Это обижает и злит. Если даже младший брат не способен разглядеть всего великолепия, всей красоты и значимости его творений, что уж говорить о других. Никто не понимает. У них нет своего видения Эа, каждый шаг, каждый вздох подчинен высшей воле, которой они не хотят и не могут противиться. Он не такой. Он может и не просто хочет - отчаянно жаждет этого. Мелькор сжимает ладони и последнее дитя его воли - «огонь», вспыхнув последний раз, гаснет и бросает своего создателя, обратившись тонкими кольцами удушливого черного дыма. Манвэ заходится кашлем и Мелькор мягко хлопает его по спине. Откашлявшись и придя в себя, Манвэ в немом вопросе грациозно склоняет среброволосую голову к левому плечу. Мелькор улыбается – не недавний по-змеиному острый излом, а озорной изгиб самых уголков тонких губ, и объясняется: «Мне кажется этому моему творению не должно иметь места в Арде брат, раз оно тебе не по нраву, а значит стоит его смирить». В небесной синеве зажигается тихая благодарность, и Манвэ невероятно к лицу этот спокойный блеск в глазах. Мелькора почти передергивает. То, что пылает в нем самом, он усилием воли загоняет на самое дно, чтобы равнодушная черная радужка не отразила внезапных всполохов, сообщивших бы правду. Немыслимо! Он осознанно лжет возлюбленному брату, даже не меняясь в лице. Что-то надламывается. Совсем слегка, со стороны даже и незаметно. Если Манвэ Сулимо не принимает его творения, Мелькор не станет ими делится. Но останавливаться он не намерен.

***

У Владыки Арды в глазах отражается небо - свинцово-тяжелое, давящее, бесконечно далекое. Взглядом, полнящимся необъятной невыразимой горечью, он устало и как-то потерянно оглядывает стоящую у подножия трона грязную изломанную в поклоне фигуру. Тяжелая золотая цепь змеится по лодыжкам и запястьям пленника, жадно тянется к беззащитному горлу, склоняет к мозаикам пола и удерживает на коленях. Там, где она вгрызается в истерзанное тело, остаются глубокие полосы, и протирается кожа. Манвэ смотрит на слипшиеся, куцо обрезанные волосы, даже под слоем засохшей крови и грязи различая в них многочисленные седые пряди, на искореженную сгорбленную спину и плечи, на изъеденные шрамами трясущиеся ладони. Манвэ пытается, но не может узнать в существе перед собой брата. Это – Мелькор? Тот, Кто Восстает В Могуществе? Сильнейший и старший из них? Это - жадно влюбленный в саму идею жизни молодой Вала, страстно мечтавший творить? Безумный убийца и осквернитель, добровольно расставшийся с любыми светлыми качествами, потерявший и совесть, и честь, и даже то единственное, что в глазах Манвэ делало Мелькора собой, что было подарено старшему Аратар лично Эру Илюватаром - неисчерпаемую неутолимую жажду Созидать... Что в нем вообще осталось? Осталось ли? Нет даже гордости… Чем ему гордиться? Поражением? Публичным унижением? Коленопреклоненной позой? Пленник, послушно уткнувшийся лицом в землю… Кто это? Что это? После всего, что Моргот Бауглир сотворил за долгие годы своей тирании, сама мысль о том, чем он когда-то являлся, кажется кощунственной. Более кощунственно лишь желание вернуть давно прошедшее, ускользнувшее через пальцы время, когда это что-то, радостно и самодовольно улыбаясь, хвасталось сотворенным чудом. Манвэ хочется отвести взгляд, но он не может заставить себя это сделать. Он продолжает смотреть с болезненным ожиданием и отчаянием, и смутная, непростительная надежда разгорается в его душе, когда он замечает, что Моргот пошевелился. Цепь бьется об пол и по чертогам Владыки Арды разносится протяжный металлический звон. Неприятно царапающий слух, Манвэ он кажется благословенной музыкой по сравнению с мертвой тишиной, до этого стоявшей в залах. Моргот с трудом поднимает изможденное лицо. На посеревшей коже заметно выделяются плохо заживший шрам и запекшаяся в уголке разбитых губ кровь, но сильнее всего несомненно выделяются глаза. Запавшие, воспаленные …и совершенно прежние. Беспросветно черные, словно в глазницы воткнуты два драгоценных обсидиана, отражающих, дробящих бесконечными острыми гранями свет. В глубине равнодушного камня, как и сотни лет назад грозно плещется обжигающее изменчивое пламя, почти такое же реальное как столь глубоко любимое братом творение собственных рук. Он плавно изгибает самые кончики губ в слабой озорной улыбке и изображает выражение искреннего раскаяния, с которым в прошлом столь часто просил прощения перед Аратар. Манвэ тяжело сглатывает и распрямляет напряженную спину. Моргот будет просить. Совсем как предсказывал Мандос. О, Эру, дай своему слуге сил понять Твой замысел и воплотить Твою волю.