Коррупционное преступление / Crime in Corruption

      Ночи холодные, несмотря на ясную осеннюю погоду за возвышающимися каменными стенами. Даже днём, когда маленькое прямоугольное окошко в верхней части её камеры пропускает яркие, дразнящие лучи дневного света, в щели проникает холод.       Гермиона заворачивается в истрёпанное одеяло, которое ей дали, плотно подтыкает его под бока, как будто оно может заполнить ноющие пустоты, которые теперь окружают её. Это мало помогает от холода.       Хотя в Азкабане больше нет Дементоров — последние из них бежали после окончания войны, — она не думает, что тюрьма стала лучше после их отсутствия.       На смену жестоким, пожирающим души призракам пришёл коллектив отвратительных, аморальных охранников. Всё, что она может сделать, это не поднимать головы и не обращать внимания на их насмешки.       Она отмечает дни ногтём в гнилом дереве своей койки — во всяком случае, так ей кажется.       В самом начале, после того как ей вынесли приговор и она оказалась в Азкабане, она научилась отслеживать цикл дней по приходу еды, но большую часть первых недель она провела в лихорадочном состоянии, и подозревает, что она ведёт счёт неверно.       Пытаясь сократить расходы и успокоить тех, кто снаружи пытается предъявить претензии по поводу плохих условий жизни, охранники накладывают на заключенных элементарные гигиенические заклинания. Они не дают её волосам сваляться, а тело поддерживают в нормальном состоянии.       Гермиона уже не помнит, когда в последний раз чувствовала себя по-настоящему чистой.       Через некоторое время после начала отбывания наказания в пустой камере рядом с её камерой появляется жилец. Этого события достаточно, чтобы привлечь её внимание, ведь в её тихом блоке происходит так мало событий, имеющих какое-либо значение. Гермиона садится в углу своего небольшого помещения, обернув одеяло вокруг плеч, как шаль, и пытается прислушаться к тихому разговору.       Единственная польза от пребывания в заключении заключается в том, что никому нет дела до того, что она что-то подслушивает.       Но тот, кто сейчас сидит рядом с ней, не сопротивляется.       Когда металлическая клетка захлопывается с огромным гулким эхом, она тяжело вздыхает. Охранники топают прочь, их сапоги тяжело ступают по грязному каменному полу, и в блоке снова становится тихо.       Человек в камере напротив неё почти не двигается с кровати и не разговаривает. Она не ожидает большего от того, кто сейчас рядом с ней.       Проведя пальцем по тонкому слою пыли, покрывающему пол её камеры, она криво улыбается в темноту и произносит рядом с решёткой:       — Добро пожаловать.       Её собственный голос звучит чужеродно, хрипловато от непривычки и мягче, чем она помнит.       Наступает долгая тишина.       Затем хрипловатый мужской голос произносит:       — Спасибо, я думаю.       Несмотря на то, что она заговорила первой, она вздрогнула, получив ответ. Она прижимается щекой к холодному металлу прутьев, раздумывая, сказать ли ещё что-нибудь.       Прежде чем она успевает принять решение, низкий голос снова произносит.       — Условия проживания оставляют желать лучшего.       Хотя слова достаточно легкие, его тон противоположный — холодный и разбитый. Несмотря на это, она рассмеялась, удивившись незнакомому звуку.       — Безусловно, да, — согласилась она, но затем засомневалась. Что-то в его голосе звучит странно знакомо. — Если вы надеетесь, что еда будет лучше, откажитесь от этой мысли сейчас, и вы избавите себя от разочарования.       Ещё одна долгая пауза.       — Грейнджер?       Её сердце упало в желудок от её имени, произнесённого холодным тоном. Она подозревает, что не сразу узнала его голос только потому, что в нем не было обычного презрения. Его имя слетело с её губ как дыхание.       — Малфой.       Она не знает, что теперь делать. Любые попытки проявить дружелюбие замирают на кончике языка, тошнота накатывает в желудке, и её плечи откидываются к стене.       — Мерлин, — говорит он после долгой паузы. — Министерство и вправду превратилось в чёртову дыру.       Гермионе не нужно этого подтверждение, но по какой-то причине оно помогает. Её собственный суд и последующий приговор были сюрреалистическим кошмаром, и в последующие дни она не могла поверить ни во что из этого.       Что за весь её вклад в прекращение войны, вот так ей отплатили.       Это так же обескураживает, как и недели, и месяцы назад, когда первые намеки на то, как будет проходить её судебный процесс, разлетелись по ветру. А теперь она оказалась за решёткой.       Это был пример.       Правила не прогибаются ни для кого, даже для Гермионы Грейнджер. От этой мысли ей стало плохо. Почти так же тошно, как и от её умозаключения.       С запозданием она шепчет:       — Да.       Она не знает, чего ожидает от Малфоя. Она не видела его вблизи со времен Битвы за Хогвартс. Судебный процесс начался вскоре после окончания войны; список продолжался и продолжался. Очевидно, Малфой был в списке позже неё. Или, может быть, его список был длиннее.       Спрашивать о его приговоре — это как-то не неправильно. Может быть, он будет таким же враждебным и презрительным, как всегда.       Но здесь, если нигде больше, они на равных.       Её веки трепещут от первых признаков усталости, а взгляд — в узкое окно, расположенное высоко вверху, показывает сверкающий вал серебристого лунного света. Она хочет сказать что-то ещё, хочет расспросить его о внешнем мире, от которого она была так полностью отрезана, но Малфой молчит.       Многие из её первых дней и ночей прошли в состоянии шока, и ей интересно, как он к этому привыкнет.       Гермионе нечего ему предложить. Ни материальных благ, ни, тем более, бесполезных банальностей.       Поэтому она поднимается с жесткого пола, разминает уставшие мышцы и устраивается на своей узкой койке. Она отмечает ещё один день на гнилой древесине. Позволив глазам закрыться, она готовится поприветствовать забвение темноты, ещё один день прошёл, и ей нечем похвастаться.       — Грейнджер?       Голос Малфоя доносится до нее из соседней камеры, и она снова открывает глаза.       — Да?       После долгого молчания он бормочет:       — Спокойной ночи.       Гермиона сглатывает, смотрит на потолок, на узкое окно, вделанное высоко в стену.       — Спокойной ночи, Малфой.

***

      Проходят дни, и хотя она не знает, что сказать о своём новом соседе, он молчит. Часть её души мечтает увидеть его, но стены, разделяющий их, непроницаемы. Все они адаптируются по-разному, так ей сказали, когда она только приехала.       Малфой, как она полагает, в шоке.       А может быть, он впал в отчаяние.       Он всё ещё в камере рядом с её, она знает, потому что слышит короткий шелест случайных движений. Но он ничего не говорит, и ей кажется, что всё, что она может ему предложить, — это соблюдать тишину. Небольшой дар уединения, чтобы оплакивать свою старую жизнь, когда в новой нет ничего подобного.       В самом начале, как только паника улеглась, и она начала смотреть на свои обстоятельства с некоторым подобием рациональности, Гермиона ввела рутину в свою тюремную жизнь.       После завтрака она делает серию растяжек. Она делает несколько упражнений, которые ей удается выполнять в стенах своей камеры, пытаясь сохранить тело активным и отзывчивым. После обеда она ложится вздремнуть — это единственное, что она может сделать, чтобы занять себя.       Вторая половина дня и вечер посвящены тому, чтобы поддерживать остроту ума. Она практикует аффирмации, направляет свой мозг через ситуацию, напоминает себе о том дне, когда она снова станет свободной.       Содержимое её разума было сведено к ряду списков.       Её бывшие одноклассники. Школьные учебники. Ингредиенты для зелий. Обыденные вещи из той жизни, по которой она теперь тоскует, хватаясь за мелочи, чтобы не забыть. Она перечисляет их в своей голове, сортируя их и расставляя по алфавиту. Она перебирает свои воспоминания, обращая особое внимание на детали.       Применение драконьей крови. Методика приготовления сонного напитка.       Это те вещи, которые помогут ей выжить. То, что поможет ей сохранить рассудок.       Иногда это всё, на что она может надеяться.       Когда тихие дни и удушливые ночи проносятся мимо, у неё больше ничего не остается.

***

      — Грейнджер.       Голос Малфоя звучит напряженно, и она подозревает, что это происходит по более серьезным причинам, чем самонаказание в виде молчания в течение недели.       — Привет, — задумчиво говорит она, приподнимаясь на своей койке. Бледный луч лунного света просачивается из высокого окна наверху. В воздухе царит напряженная тишина, характерная для каждой ночи в Азкабане.       Она выжидает мгновение, а потом слышит:       — Ты не спишь?       Саркастическая реплика застывает на кончике языка, когда голос Малфоя слегка дрожит. Она не слышала от него ни слова со дня его приезда, и её любопытство горит, как уголек, глубоко внутри нее.       — Да. В чем дело?       Обернув вокруг себя тонкое одеяло, она опускается на пол и подгибает ноги под себя рядом с металлическими прутьями. Они пропитаны всеми видами магической защиты, которые она может обнаружить без палочки, и ещё множеством других, она уверена, но охранники дразнят заключенных, позволяя им прикасаться к ним. Она прислонилась лбом к холодному металлу, каким-то образом чувствуя, что он находится по ту сторону стены.       — Неужели они никогда не выпускают нас? — Малфой огрызается, его тон резок. Но она слышит, чуть дальше, страх. — Конечно, они должны нас выпустить. Мы должны иметь возможность ходить или что-то в этом роде.       — Иногда они это делают. — Гермиона подтянула колени к груди, не в силах найти утешение на каменном полу. — Они должны давать нам общее время дважды в неделю, но обычно они не следуют какому-то расписанию, насколько я могу судить.       Она слышит громкий вздох сквозь решетку, разочарование и гнев.       — Это чушь собачья.       Несмотря на себя, она смеется.       — Это одно из названий этого.       — Я не… — говорит он, прерывая себя. Она пытается представить его, его страдания, которые она помнит с тех одиноких, первых дней. Когда он снова говорит, в его голосе слышны нотки паники. — Грейнджер, я сойду здесь с ума.       Хотя её сердце сжимается, она знает, что нет смысла говорить бессмысленные банальности, поэтому она лишь спрашивает:       — Надолго ли ты здесь?       — Пять лет.       Гермиона хмыкает, опуская подбородок на согнутые колени.       — Каков был приговор?       Когда Малфой не отвечает мгновенно, она сомневается, что он намерен это сделать.       Но затем он произносит:       — Деятельность Пожирателей смерти, заговор с целью покушения на убийство, подвергание опасности несовершеннолетних. Честно говоря, это целый список.       — А твой отец?       Малфой выпускает вздох. — Пожизненное.       Она так и предполагала, но это слово все равно пронзило её, холодом и дрожью. Дело Люциуса Малфоя было одним из самых громких; большинство высокопоставленных Пожирателей смерти были приговорены к пожизненному заключению, по крайней мере, те, о ком она читала до того, как её собственное дело попало в суд.       — Мне все ещё трудно поверить, что ты здесь, — сухо и незаинтересованно комментирует Малфой, но она слышит под этим вопрос. Он был достаточно честен с ней, и она вздыхает.       — Министерство сейчас не слишком снисходительно. — С её губ срывается холодная, лишенная юмора усмешка. — На одной неделе они называют тебя героем, а на следующей зачитывают список мелких обвинений, которые могли бы и не быть предъявлены, если бы всё пошло по-другому. Большая часть того, что я делала во время войны, была направлена на выживание.       Пока она произносит эти слова, удивляясь ровному тону своего голоса, воспоминания преследуют её, закрадываясь в темные углы её камеры. И прежде чем Малфой успевает ответить, прежде чем у нее сдают нервы, она добавляет:       — Несанкционированное использование заклинания для стирания памяти у магглов… это было их любимое обвинение.       — Черт, — хмыкает Малфой.       Она задается вопросом, слышал ли он о её родителях. Она думает о них, наказывает себя этим каждую ночь, когда оптимизм дня ускользает под щели её камеры.       Он только спрашивает:       — Как долго?       — Восемнадцать месяцев.       — Это бред, — бормочет он. — Ты спасла их всех.       Она внимательно прислушивается к его словам. Во время войны они были далеко не союзниками, но она всегда подозревала, что он никогда не был полностью осужден как Пожиратель смерти. И из того, что она помнит после войны, большинство его действий были совершены под принуждением.       — В конце концов, это ничего не значило, — тихо отвечает она.       Малфой долго не отвечает, и она задается вопросом, не исчерпался ли их временный контакт. Но потом он говорит:       — А Поттер не может потянуть за ниточки или что-то в этом роде?       Гермиона не хочет говорить об этом, но он первый человек, с которым она разговаривает за последние месяцы, который не смотрит на нее, как на навоз на подошве ботинка.       — Он пытался, — признается она с осторожным выдохом. Для того чтобы прогнать лица родителей из головы, ей требуются настоящие усилия. — Там столько волокиты, и Министерство не хочет, чтобы его видели предлагающим услуги. Я думаю, что единственная причина, по которой они не пытались предъявить ему обвинения, заключается в том, что они не хотят общественного резонанса.       — Это абсурд, — пробормотал Малфой. Она слышит шорох ткани, как будто он придвинулся к другой стороне стены, разделяющей их.       Она никогда не думала, что присутствие Малфоя может хоть немного утешить её.       — Пять долбаных лет я буду пялиться на эту чертову стену, — говорит он, часть его недовольства сменяется горькой покорностью. — Запертый в этой крошечной гребаной клетке. Как ты это делаешь, Грейнджер?       Она обдумывает вопрос, когда удивление проходит.       — Наверное, я просто… — она прерывается, качая головой, несмотря на то, что он не может её видеть. — Я стараюсь помнить, что это временно. Однажды я выйду, и у меня будет шанс начать все с чистого листа, как бы это ни выглядело.       В конце концов, он выдавил из себя:       — Я не знаю, смогу ли я это сделать. Я не могу…       Всё, что он хотел сказать, обрывается, затихает, и она снова жалеет, что не может его увидеть. Сердце гулко стучит в груди, когда наступает новая тишина, от которой щиплет глаза. Отчаяние угрожает на краях её сознания, и она не может найти в себе силы воли, чтобы отогнать его.       — Иногда у меня тоже не очень хорошо получается.       Признание падает как шепот, мрачный и ледяной. Тепло её интриги, когда они начали говорить, почти сгорело, и её пробирает крупная дрожь.       Они оба замолчали, и Гермионе отчаянно захотелось поддаться слезам, навернувшимся в уголки её глаз. Несмотря на все её старания, на то, что она предпочитает держать свои дни в порядке и отвлекаться, иногда реальность всего этого обрушивается на нее.       Она заперта, её держат вдали от общества из-за того, что она сделала в попытке помочь, а не навредить.       Это одна из самых одиноких мыслей, которая не дает ей покоя. И пока она заперта, она не может даже попытаться найти способ снять заклятие со своих родителей.       Её бывшие одноклассники вернулись в Хогвартс, ходят на занятия и готовятся к ЖАБА, которые они все пропустили. Даже когда она выйдет на свободу, она не знает, какое будущее может быть у бывшего заключенного.       — Может быть… — говорит Малфой, его низкий голос прерывает надвигающиеся темные тени. — Может быть, сейчас достаточно знать, что я здесь не один.       Сильное сопение вырывается наружу, прежде чем она успевает остановить его, и слезы начинают скатываться по её щекам.       — Ты не один, — шепчет она.       В этот момент она чувствует, как все остальное уходит. Уродливое прошлое, которое висит между ними, резкие слова, оскорбления и жестокие обстоятельства, которые не позволили бы им узнать друг друга за этими мрачными стенами.       — Я знаю, что я не очень, — хмыкнул Малфой, и она почти уловила намек на сухой юмор в этих словах. — Но… и ты тоже.       Гермиона делает глубокий, дрожащий вдох, обхватывая колени руками, как будто она может удержать себя в руках. Сквозь пелену слез она просовывает вторую руку сквозь прутья решетки.       Она не видит его, даже не знает, что ей делать.       Они не знают друг друга, за пределами всего этого.       Но мгновение спустя его пальцы соприкасаются с её собственными, а его рука обхватывает её меньшую руку и сжимает её. Ещё один рваный всхлип срывается с её губ, и она прижимается головой к каменной стене.       Рука Малфоя теплая, грубее, чем она ожидала, но когда она позволяет темноте полностью проникнуть внутрь, этого прикосновения достаточно, чтобы удержать её на хрупких клочках надежды.

***

      Без всяких предисловий они впадают в некую рутину. Днем они занимаются своими делами — или стольким количеством дел, сколько есть у каждого из них, заключенных в маленькой квадратной камере. По вечерам они собираются у решетки на стене, разделяющей их.       Так они ближе всего друг к другу, поэтому могут тихо разговаривать, не мешая остальным обитателям блока.       Иногда они разговаривают, иногда сидят молча.       Сначала это неловко. Они не знают друг друга сейчас, и Гермиона задается вопросом, знали ли они друг друга когда-нибудь. По мере того, как её старые воспоминания о мальчике, которым он когда-то был, начинают исчезать, она позволяет себе освободиться от разделения, которое держало их порознь.       Дом, кровь и привилегии не имеют значения на этом этапе, где каждый из них не больше и не меньше другого.       Гермиона подозревает, что он делает те же попытки проявить сердечность, что и она, и поначалу это кажется натянутым и вынужденным: два человека пытаются извлечь максимум из ситуации, которую ни один из них не выбрал бы, но признают, что они — все, что есть друг у друга.       Но потом все начинает меняться.       Однажды вечером они погружаются в легкую болтовню, ничего не значащие разговоры о прошедшем дне. Гермиона прислоняет голову к каменной стене, слабая улыбка искривляет её губы, когда он рассказывает ей о безумных бреднях человека, сидящего в камере по другую сторону от него.       Гермиона делится мыслью, которая проносится у нее в голове — странным воспоминанием, которое всплыло из её ежедневных мысленных привычек, об инциденте на четвертом курсе, когда Симус взорвал пять котлов из-за одной плохо продуманной попытки сварить целебный отвар.       И о хаосе, который возник, когда у трех студентов выросли перья.       Когда Малфой засмеялся — на самом деле засмеялся, — она вздрогнула от неожиданности и огляделась вокруг.       Она до сих пор помнит его руку на своей, в первый вечер их разговора, отчаяние в его хватке. Те эмоции, которые она почувствовала от него в тот вечер, заставили её устыдиться того, как она плакала, отдавшись своему горю в воздухе между ними.       Проходят дни, и она слышит, как он передвигается по камере, пытаясь сохранить активность.       Проходит неделя после их первого откровенного разговора, прежде чем охранник топает по коридору, освобождая замки на каждой из камер. Охранники в лучшем случае провинившиеся, но это самое долгое время, которое она помнит, когда у нее не было возможности размять ноги вне своей камеры.       Охрана не дает им уйти дальше общего пространства блока, но она несколько раз удивленно моргает, столкнувшись с открытой дверью.       Что-то ещё беспокоит её, и что-то похожее на нервы захлестывает её позвоночник.       Она не видела Малфоя лично с тех пор, как он попал в Азкабан, и полулегкое взаимопонимание, которое между ними установилось, было слепым. Какая-то часть её души задается вопросом, как это может измениться при встрече друг с другом. Вопиющее физическое напоминание о том, что они никогда не должны были поладить.       Поднявшись на ноги, Гермиона разминает затекшие мышцы, прежде чем покинуть камеру. Она не спешит, бросает короткий взгляд в сторону его камеры, но он уже ушел.       Странно смотреть на помещение, где он живет. Оно идентично её, за исключением странных несоответствий.       Другая трещина вдоль стены. Дерево его койки чуть менее прогнило, чем её собственное.       Она отводит глаза, словно пытаясь дать ему возможность уединиться, несмотря на то, что все их камеры открыты для посторонних глаз. Несмотря на то, что охранники вообще не позволяют никому из них уединяться.       В общей зоне воздух всегда кажется более свежим, менее затхлым, чем в камерах.       В их блоке двадцать восемь камер — она когда-то считала, — и хотя большинство из них заняты, она легко замечает Малфоя.       В горле у нее образуется комок, который она не может разогнать, когда его взгляд встречается с её взглядом. Он стоит один у стены, сложив руки на груди, словно защищаясь.       Она не находит на его лице ни капли тепла, которое она узнала от него, только проблеск неуверенности в его брови.       Тем не менее, он отталкивается от стены и направляется к ней, проводя рукой по волосам.       За все то время, что они общались, легко было забыть, кто он такой. А теперь, когда перед ней стоит Драко Малфой, у Гермионы сводит и скручивает живот. Его волосы такие же бледные, как она помнит, бахрома платинового блондина падает на его глаза, мутно-серые, которые встречаются с её взглядом.       Воздух повисает, тяжелый и напряженный, и спустя мгновение Гермиона понимает, что не дышала с тех пор, как увидела его.       — Привет, — пробормотала она, инстинктивно сохраняя низкий голос, несмотря на то, что сейчас середина дня. В другом конце комнаты несколько заключенных играют в карты.       Малфой смотрит на нее ещё мгновение, его челюсть напрягается, и она задается вопросом, является ли это для него таким же сюрреализмом, как и для нее. Но потом его брови поднимаются, выражая что-то похожее на облегчение, грусть и боль, а уголок рта приподнимается в мягкой улыбке.       — Грейнджер, — говорит он, и это звучит как выдох, как погружение в постель в конце долгого, утомительного дня. Его глаза снова встречаются с её глазами, и она видит намек на эмоции, которые слышала в его голосе. Усталость, страх и отчаяние. Он говорит: — Рад тебя видеть.       И она знает, несмотря ни на что, что их отношения больше никогда не будут теми, которые кто-то назовет обычными.       Это уже слишком много.       — Я тоже, — отвечает она, тяжело вдыхая.       Это похоже на встречу, на знакомство, во второй или, может быть, в третий раз, но также чувствуется, что они знают друг друга настолько неявно, что это делает ненужным. Она не может осмыслить все это, не может понять, почему, увидев его таким, она потеряла дар речи и ошеломлена.       В холодной темноте тюрьмы он — единственная искра света, проскользнувшая внутрь, и она подавляет внезапный всплеск эмоций.       Малфой гримасничает, снова дергая себя за волосы. Он жестом указывает на ближайший стол и бормочет:       — Не хотите ли сыграть в карты?       — Да, — мгновенно отвечает она, её взгляд задерживается на его руках, на его высоком росте, на резкой линии его челюсти. — Звучит прекрасно.

***

      Они отказываются от ритуала вечерних встреч, когда недели сменяют друг друга и превращаются в месяцы.       — Грейнджер, — говорит Малфой однажды днем, его голос звучит тихо, чтобы не привлекать внимания. Между ними существует негласное соглашение не шуметь, чтобы никто из охранников не увидел, как они наслаждаются обществом друг друга, и не разлучил их. — Думаю, я собираюсь завести собаку. Когда-нибудь.       Её глаза жжет от слез, хотя на лице расплывается широкая ухмылка.       — Ты не кажешься мне любителем собак.       — Большая собака, — говорит он. — Большая и слюнявая.       Она закрывает рот рукой, чтобы подавить рвущийся наружу смех.       Бывают дни, когда он вообще не говорит, ночи, когда они сидят в тишине, зная о присутствии друг друга, и она знает, что тюрьма работает против них обоих. Она тоже чувствует это, отчаяние, которое всегда находится на расстоянии одной негативной мысли от того, чтобы вторгнуться, захватить власть, отбросить все её надежды на будущее в приглушенные серые и черные тени.       Когда они вспоминают Хогвартс, ей становится горько от осознания того, что их друзья вернулись в школу.       Каждый раз, когда она думает о том, чем бы ей хотелось заняться после, она задается вопросом, кто возьмет её на работу с несмываемым черным пятном в послужном списке.       Часть её задается вопросом, что будет, когда она уедет, а он останется, что из этого выйдет.       Этой мысли достаточно, чтобы притупить тепло, которое он заставляет её чувствовать, чтобы по её телу пробежали сильные мурашки. Она плотнее натягивает свое потрепанное одеяло.       Когда им разрешают покинуть камеры и собраться в общей зоне, они непременно встречаются. За игрой в карты после обеда они легко вступают в беседу, не обращая внимания на мимику.       В глубокой ночи, вскоре после того, как срок её заключения перевалил за шесть месяцев, Малфой вообще не разговаривает. Она чувствует его присутствие по ту сторону стены, его мягкое, нежное дыхание в удушливой тишине квартала. Её глаза дрожат от усталости, но она не может заставить себя лечь в постель.       Проходят долгие мгновения, его рука проникает сквозь решетку и обвивается вокруг её руки, как будто он хочет дотянуться до нее. Как будто ему нужен физический контакт, которого иногда жаждет и она.       Гермиона зажала нижнюю губу между зубами и потянулась к нему через решетку. Её рука встречает его руку, и от этого прикосновения внутри нее разливается тепло.       Почти безразлично, его пальцы проникают между её пальцами. Его хватка мягкая, неуверенная, слабая. Как будто у него нет сил держать её крепче.       На её глаза навернулись слезы.

***

      — Ты скоро выйдешь, — говорит Малфой однажды за картами, более разговорчиво, чем заслуживает тема.       Гермиона вытягивает карту, её взгляд переходит на него.       — Ещё через три месяца.       Пожимая плечами, он выбрасывает карту.       — Три месяца — это не так уж плохо.       Несмотря на тихую легкомысленность разговора, поддерживаемого в присутствии стольких других людей, в её животе зарождается ужас. Она слышит именно то, что он не говорит.       Что через три месяца всё это закончится. Она будет свободна и сможет встретиться с миром. А он останется здесь, чтобы в одиночестве отбывать оставшиеся годы своего наказания.       Ей хочется плакать, но она отказывается дать волю слезам.       — Я буду навещать тебя, ты же знаешь?       Скептицизм на его лице жжет, как будто он ей не верит, но он молчит. Возможно, в другой жизни — если бы он не был тем, кто прогонял её самые темные ночи — она бы никогда не подумала о нём. Но сейчас она не может представить свою жизнь без него.       — Я буду, — говорит она тверже. — Я обещаю. — Она позволяет улыбке играть на её губах. — Ты не сможешь избавиться от меня так просто.       В ответ она получает дразнящую ухмылку.

***

      По мере того, как дни тянутся один за другим в гнилом дереве её кровати, предвкушение Гермионы сменяется трепетом, её некогда далекие надежды превращаются в холодный страх в глубине её души, и с каждым днем их осуществление становится все ближе. Раньше всё это казалось смутным и неопределенным, чем-то, о чем она могла мечтать, но что не могло сбыться.       Теперь она не знает, как будет выглядеть жизнь снаружи.       Осталось всего несколько дней, и у них появилось свободное время, но Малфой мрачен и молчалив. На полпути они отказываются от попыток разыграть карты и просто сидят вместе в тишине.       Часы на стене становятся её врагом, их жестокое тик-так дразнит её слух. Серые глаза Малфоя останавливаются на ней, на его брови появляется борозда печали, а его пальцы скользят по столу рядом с её, касаясь, но не прикасаясь.       — Я не хочу уходить, — пролепетала она.       — Не будь дурой. — Малфой закатывает глаза. — Если бы это был я, я бы бежал без оглядки.       Хотя она слышит юмор в его голосе, ей не удается улыбнуться. Она знает, что он не стал бы этого делать — знает, что он думал бы о ней так же много, как её мысли сейчас задерживаются на нем.       Эта мысль находилась в глубине её сознания уже несколько месяцев, и даже сейчас она не решается высказать её вслух. Гарри не раз пытался вытащить её. Он обращался к Кингсли, в Визенгамот, в отдел авроров. Министерство коррумпировано и строго, и она уверена, что яд проникает глубже, чем она думает.       Но искра в её стрежне настойчива.       — Я вытащу тебя, — вздохнула она, стараясь говорить как можно тише. Его серые глаза скользят вверх и останавливаются на ней. — Я не знаю, сколько времени это займет и чего это будет стоить, но я обещаю тебе, Драко, что ты не проведешь здесь ещё четыре года.       Он не сразу отвечает, губы раздвинуты от удивления, на лице играют мириады эмоций. Сомнение, разочарование и, если присмотреться, то и капелька надежды.       Гермиона обхватывает его руку и сжимает. Она запоминает цвет его глаз, когда они смотрят в её собственные. Тепло его руки в её. Форму его губ.       — Я обещаю, — повторяет она, когда звучит сигнал, и их заставляют вернуться.       Но Малфой держит её крепко, отказываясь отпускать её руку, как будто это может помешать ей уйти. Страх пляшет в его серых глазах, когда он смотрит на нее, когда она поднимает его на ноги.       Он заключает её в объятия, стремительные и, несмотря на обстоятельства, успокаивающие. Когда они расстаются, слишком быстро, он целует её в щеку, в челюсть.       Повернуть лицо к нему — самое легкое, что она когда-либо делала, и их губы встречаются в коротком, отчаянно коротком поцелуе. Тепло разливается по ней, и она прижимается к нему, заставляя себя отстраниться, только когда комната опустеет для них двоих.       Он смотрит на нее, тяжело дыша, глаза блестят от влаги.       — Прощай, Грейнджер.       В последний раз сжав его руку, она отпускает его.       — Скоро увидимся.       Улыбка, с которой он справляется, не достигает его глаз.       Слезы текут по её щекам, когда она возвращается в камеру.       Она больше не увидит его до окончания срока заключения. Она освобождается, вынужденная полагаться на воспоминания о его руке в её руке в темноте ночи и об одном обжигающем поцелуе, достаточно сильном, чтобы заклеймить его на её душе.       Его последнее, хриплое «прощай» преследует её, когда она уходит.       И теперь у нее есть цель. Она сказала, что вытащит его, и она это сделает, чего бы ей это ни стоило. Коррупция Министерства должна быть выведена, как яд из раны, и все её страхи и сомнения исчезают перед лицом её решимости.       Она вдыхает свежий воздух, чувствует солнечные лучи на своем лице и приступает.