cozy days

      — ай!       запомните: осаму нельзя поручать готовку. даже близко к кухне его не подпускать, не говоря уже о колюще-режущих, плите с духовкой и даже многочисленных шкафчиках, о дверцы которых можно нехило удариться головой. дадзай такой человек, кто сможет покалечиться везде и обо что угодно, набить синяк и заработать мелкую царапину просто чистя утром зубы или сидя в школе на уроке; когда же дело доходит до кухни… пиши пропало.       вот и сейчас, когда весь процесс приготовления многострадального тóрта, чудом не закончившийся вызовом пожарных или скорой помощи, позади, и осталось лишь нарезать пополам несколько клубник и красиво разложить на десерте, тюя, заслышав вскрик, резко оборачивается. осмотрев дадзая с ног до головы на предмет травмы — мало ли, что он уже успел натворить за те секунды, пока накахара отвернулся помыть руки, — он замечает три пункта: а) ещё ни одна из от силы пяти клубник не была разрезана, б) осаму был явно недоволен больной ране (которая не сможет быстро и безболезненно привести его к смерти) и в) на указательном пальце левой руки скапливались бусинки крови, что вот-вот капнут на белую кухонную плитку.       накахара тяжко вздыхает.       — тц, за что ты мне? — устало задаёт риторический вопрос он, прикрыв ладонью лицо и покачав головой.       — эй, я тут вообще-то кровью истекаю! — возмущается шатен, фыркая и хмуря бровь.       — да прям-таки истекаешь! суй давай под холодную воду и не ной, — рыжий включает холодную воду в кране и совсем немного разбавляет её горячей, чтобы осаму не ныл ещё и по поводу слишком низкой температуры воды.       пока дующийся — будто это тюя виновен в его ранении! — дадзай держал покалеченный палец под струёй воды, накахара потянулся за аптечкой. перекисью обрабатывать, думает, не обязательно, они же не на улице в земле рылись, а дома чистыми руками готовили, так что обойдутся пластырями. только их бы найти… какие-то таблетки, спрей от насморка, зелёнка, отрез марли — да что угодно тут найдёшь, кроме нужного! где же пластыри-то… а, вот они, на самом дне коробки, естественно. только пластыри эти оказались необычными: сами они всех цветов радуги и с разными рисуночками котиков, солнышек, цветочков и звёздочек. хм, и откуда у них такое?       — давай руку, калека, — тюя поворачивается к горе-бойфренду, вытащив из упаковки один пластырь фиолетового цвета.       — ух ты, какие красивые, — хмыкает осаму, промокнув палец о полотенце.       накахара не отвечает. он отрывает бумажки от клейкой стороны пластыря, примеряясь к ранке, и осторожно, чтобы не было больно, заклеивает её, загибая края и приглаживая их к коже, чтобы лучше приклеилось. этот некачественный, зато яркий пластырь всё равно отклеится максимум через час, но зато дадзай полюбуется этой красотой и не будет больше ныть своему парню.       — э, а поцеловать, чтобы не болело? — в шутку говорит, кривя бровь, шатен. — я уже молчу об «у собачки боли, у кошечки боли»!       честно, осаму думал, даже уверен был, что тюя просто отмахнётся от него, как от надоедливого насекомого. рыжий не любил все эти нежности и ласки: возможно, думал, что это показатель слабости, а может, просто характер такой — чёрт его разберёт. но произошло всё совсем по иному сценарию: накахара, закатив глаза, с максимально недовольным выражением лица осторожно взялся за палец и поднёс к губам, прикасаясь ими к пластырю.       — всё, теперь точно не будет болеть, — говорит он, обходя парня и берясь за треклятую клубнику — кому-то же надо её всё-таки нарезать!       дадзай чувствует, как его щёки становятся горячими. вроде такой простой жест, а столько… эмоций побуждает, что невозможно не засмущаться, растерянно смотря на фиолетовый поцелованный пластырь. он резко растирает правой рукой щёку и заправляет прядь волос за ухо.       — ты чё застыл? — шатен оборачивается на голос. — украшай, я порежу, кулёма.       торт, кстати, вышел, на удивление, неплохим, хоть и далеко не самым красивым.