Короткая передышка / Momentary Reprieve

— Гермиона. Это не должно быть так. Она знает, что это не должно быть так — не так грязно и отчаянно, как сейчас. И она знает, что не должна этого делать и не должна наслаждаться этим, но не может не жаждать этого, жаждать его, жаждать того, чтобы он выкрикивал её имя с вожделением в спальне убежища, а не с отчаянием на поле боя, жаждать уязвимости, которую она может контролировать. Когда она с ним, она не думает о том, как холодна кожа её павших друзей, или о том, что она сама фактически ходячий труп, или о том, что он — единственное, что может воспламенить её душу. — Боги. Когда они в таком положении, Гермиона позволяет себе изредка стонать или хныкать, безоговорочно веря, что Драко найдёт наслаждение в её теле и подарит ей его взамен, но ей нравится, что он громкий. Его голос — единственное, что может прорваться сквозь вихрь мыслей в её голове; звук его тела, двигающегося позади неё, шлепки кожи о кожу — единственное, что может уничтожить шум, преследующий её повсюду. Но иногда удовольствие слишком велико, настолько больше, чем она заслуживает, что она не может не сопротивляться — сопротивляться этому — и надеяться, что он тоже это чувствует. — О чёрт! Его бёдра ещё плотнее прижимаются к её, когда он неожиданно сжимает её волосы в кулак и запрокидывает её голову назад. В ответ она хнычет, руки тянутся вперёд и цепляются за изголовье кровати; ей необходимо держаться за что-то, чтобы не думать о том, как её волосы скользят между его пальцев плавнее, чем кровь. Но в это мгновение она не размышляет об этом. Она не думает ни о чём, кроме него, не позволяет себе ощущать ничего, кроме того, что ей хорошо. Она заслуживает того, чтобы чувствовать что-то хорошее, он говорит ей об этом всякий раз, когда видит её. И с ним ей действительно хорошо. Война парализует, но она ощущает себя живой, когда их сердца бьются в унисон, стуча, как боевые барабаны. Когда он отпускает её волосы, разворачивает и вжимает лопатками в матрас, наклоняясь и выдыхая, осыпает поцелуями её шею, он дарит всё, чего она когда-либо желала. Он всегда это дарит, всегда дарил, и её самая сокровенная надежда, самое отчаянное желание — это то, что он всегда так и будет ей дарить. Внезапно её одолевает потребность поцеловать его. Обычно она останавливает себя, понимая, что им обоим становится тяжело после, но ничего не может с собой поделать. Охваченная эмоциями, она поворачивает голову и касается его губ, пробуя сладость безмятежности, которую он дарит. Он вздрагивает от неожиданности, когда она скользит своим языком по его, но берёт себя в руки и сжимает её ещё крепче. — Гермиона, я… Он пытается быть тихим, когда кончает и наполняет её, пытается оставаться не более, чем крепкими руками, сжимающими её бёдра, но она знает, что он ничего не может сделать с тем, как его голос срывается на повторяющийся, безнадёжный, опустошающий шёпот «люблю тебя» и «моя» где-то в районе её кудрей. И когда после этого она падает с обрыва, её сердце вторит ему, шепча «я люблю тебя», «я твоя», но разум не позволяет словам слететь с губ. Вместо этого вырываются слёзы. Она не стыдится того, что плачет каждый раз, когда ложится с ним постель. Она плачет потому, что использует его, а он ей позволяет это. Она оплакивает всё, что потеряла, и всё, что приобрела. Она плачет, потому что не просила ничего этого, и плачет, потому что он не заслуживает такого, и плачет, потому что им ещё далеко до финала. Он не осуждает её. В любом случае он наслаждается моментом, когда её надрывные рыдания сменяются всхлипами, пока он гладит её по спине и утыкается носом ей в щёку. Гермиона не знает, каково это — быть счастливой, но ей кажется, что в эти мгновения, в послевкусии, она ближе всего к этому. И когда эта отрезвляющая мысль приходит ей в голову, она осознаёт, что пришло время уходить. — Ты останешься? Это не первый раз, когда он спрашивает об этом, и она знает, что не последний. Она никогда не говорит «да», и он знает, что не стоит этого ждать. Обычно она собирает свою одежду и демонов и исчезает в темноте, напоминая себе, что передышка, которую он ей даёт, кратковременна, а радость во время войны мимолётна. Но нечто в его взгляде сегодня вечером напоминает ей, что единственное спасение — это двигаться вперёд. Поэтому она делает нечто новое — она уступает. Если он и удивлён, когда она кивает и забирается под одеяло, то не показывает этого. И когда он проскальзывает к ней сзади и прижимается своим телом к её, она не может сделать ничего другого, кроме как уткнуться ему в грудь и заснуть, больше не противясь факту, что единственное время, когда она может чувствовать что-то — всё, — это рядом с ним.