"Второй дом"

      Глава 6       «Фрай»       — Ба, я вижу будущее. Хочешь, поиграем в лотерею? Я тебе нужные числа скажу.       — Не говори глупостей, Фрай, — бабушка праздно начищает яблоки, а потом режет их такими большими брусками и кидает в кастрюлю.       В их загородном доме, что находился в Хантсвилле, на Шелби-авеню, росли яблоки и в осенний сезон ими был завален буквально весь дом. В октябре мы обычно набирали их под завязку и делали яблочный джем, яблочный сок, пироги из яблок, варенье, яблочный штрудель, яблочный компот и всё, в состав чего входили яблоки. Весь дом пропах сладким запахом яблок и выпечки, а меня начинало тошнить от них до скрипа в зубах уже на следующую неделю.       — Ты что, не хочешь разбогатеть? Тебе не надоело яблоки закручивать, ба? Честно говоря, выиграл в лотерею я лишь раз в жизни, используя свой дар. И то, выигрыш там был таким смешным, что я спустил его в тот же вечер в «Атари» — клубе с игровыми автоматами. Больше я не выигрывал. Даже и не знаю, почему, но мои вспышки в большинстве случаев не работали по моему желанию. Обычно я видел то, что они сами пытались мне показать, и видимо, показывать мне выигрышные номера как-то не входило в их планы.       — Фрай, тебе уже одиннадцать лет, может, хватит заниматься этими глупостями? Я думала, для этих сказок ты уже достаточно большой.       Бабушка тоже не верила в мой дар, ну, а кто поверил бы? Я уже давно начал сомневаться в том, что мне однажды кто-то поверит. Но она не лукавила, как мать и не злилась, как мой отец. Бабушка преподавала на кафедре логики, философии и методологии науки в местном университете, а потому все её представления о жизни, мире и людях могли уместиться в ёмкое объяснение, основанное на рационализме и голых фактах. У бабушки была «холодная голова», как она сама говорит, а потому во все эти вещи, вроде видения будущего, удачные каштаны и лепреконов она не верила. А мой маленький дар, когда я надоедал ей с расспросами, объясняла еще проще:       — Твой маленький дар, Фрай, состоит лишь в том, что у тебя всего лишь навсего развита логика и склонность к сопоставлению фактов, — она продолжает нарезать яблочные бруски, хвостики кидает в ведро под ногами, а мякоть летит в кастрюлю к остальным яблокам, — у тебя прекрасно развита способность к предвосхищению. Знаешь, что это такое? Способность предвидеть настоящее, и именно это ты и делаешь. Ты подмечаешь мелкие детали, меняющиеся вещи, а затем удачно складываешь их воедино. Вот и весь секрет.       Её объяснение, конечно, было таким же рациональным, как и всё, что она объясняла, но меня оно никогда не устраивало. Логика, дедукция, это не то, что я хотел услышать тогда и не то, что я хочу услышать и сейчас. А потому, всякий раз, когда она начинала тему про логику, я взбрыкивал, как капризный ребенок.       — Чушь собачья! Я вижу будущее! Ты просто не хочешь в это верить.       — Тебе проще верить в чудо, потому что ты сам еще ребенок. Но однажды это изменится, и ты сам всё поймешь.       — Объясни мне тогда, как я предсказываю грозу, раз ты всё у нас знаешь.       — Ты смотришь на небо и видишь облака, низколетящих птиц, общее затишье и просто сопоставляешь всё в один вывод — будет чертова гроза. Никакой магии, Фрай.       — Ладно, а машины, как я узнаю, какого цвета поедет машина?       — Ты это знаешь, потому что на нашей улице очень мало машин, а те, что ездят, делают это в определенное время и ты давно его уже выучил. Не думаю, что сопоставить машину со временем для тебя такая уж проблема, Фрай.       — О, Господи, ладно, а как я тогда предсказал упавшую банку с тунцом?       — Ты это знал, потому что уже видел, что эта полка сломана, и эта проклятая банка с тунцом у всех падает, — бабушка всё продолжала развеивать мои маленькие видения, и видно было, что она тоже этим упивалась, от чего бесила меня еще сильнее прежнего.       — А как я предсказываю то, кто окажется у нас за дверью? — а я всё не унимался, пытаясь ей доказать, что это никакая не логика, а чистая магия.       — В нашем доме не так много гостей, а те, кто обычно приходит, тоже делает это в определенное время. Ты выучил тех, кто приходит и выучил время, в которое они приходят. Простой фокус.       — А аварию отца я как предсказал? Он разбил свою машину.       — Увидел по телевизору, что эта дорога ремонтируется, увидел парочку репортажей о других авариях в том же самом месте и вывод напросился сам собой? Кроме того, твой отец так и не сменил резину, это ты тоже знал, он уже давно мог угодить в аварию из-за своей беспечности.       — А как я предсказал то, что миссис Кэмпбелл заболела? Даже ее дочь этого не заметила.       — Потому, что ты видел, как меняется ее состояние, а еще видел, что она села на специальную диету и что она начала пить кучу таблеток. А ее дочери плевать на нее, поэтому она и не заметила, Фрай.       — Но я ведь вижу образы, я вижу это своими глазами.       — Ты видишь только факты, а твоё воображение делает уже всё остальное, — у нее на любой мой вопрос всегда находился какой-то аргумент. Это бесило просто до безумия.       — Господи, ба, ну хватит! Я вижу будущее и всё тут! — я заводился от этих ее приколов про логику просто с пол оборота, если честно.       — «Вижу и всё тут»? Это что, аргумент у тебя такой? — а она подсмеивается надо мной и снова режет свои дурацкие яблоки.       Я смотрю на нее исподлобья, на то, как она рушит то, чем я дорожу, и мне еще больше хочется разубедить ее в ее правде. А потому, не подумав, я выпаливаю то, о чем мы уже давно в нашей семье не говорили:       — Как, по-твоему, я предсказал смерть Фреи?       Яблоко падает у нее из рук, а сама она будто замирает на месте. Оно катится через всю кухню и стукается о шкафчик с закатками. На заднем фоне по телику крутят песни Гарта Брукса. Выражение ее лица становится то ли испуганным, то ли печальным, а я понимаю, что я переборщил. Не стоило говорить об этом. Эта тема была табуирована. Зачем я ее начал. Ведь она точно знала, что это сделал я, но всё равно, она всегда была слишком добра, чтобы просто избавиться от меня так же, как и мои родители. Она приютила меня, несмотря на это, хотя ей было так же тяжело, как и моей семье, а я повел себя, как последний кретин.       — Прости, ба, я не хотел это говорить, — я говорю с сожалением, но боюсь поднимать на неё глаза, — прости меня, я такой идиот.       Я поднимаю укатившееся яблоко и протягиваю ей. Помедлив, она берет его и продолжает нарезать в общую кастрюлю. Какое-то время молчит, а потом продолжает так, будто ничего не случилось.       — С твоими способностями и склонностью к логике ты мог бы многого добиться, Фрай, пойти по бабушкиным стопам, преподавать в университете, быть уважаемым человеком, а не мелким засранцем, коим ты сейчас являешься.       Бабушка всегда отчаянно пыталась вырастить из меня второго Декарта, но у меня были свои планы на жизнь. Сейчас они кажутся мне глупыми, но в том возрасте всё казалось иначе.       — Пфф, я не буду никаким профессором. У меня другие планы вообще-то.       — Да? И какие же, интересно?       — Я буду предсказывать людям будущее за деньги.       — Ха-ха-ха, ох, Фрай, ты еще такой маленький и наивный, — она скидывает со стола остатки яблочных хвостиков в ведро и убирает его в мусорный шкаф, — может, сейчас это сделать сложно, но однажды тебе придется взглянуть в глаза правде.       — Надеюсь, это никогда не случится.       Дедушка относился к моему дару еще проще — он не верил в него и не спорил со мной. Никогда. Просто говорил всякий раз, когда я пытался прибегать к нему с очередным предсказанием:       — Бери в руки кисть, Фрай, мы должны привести в порядок все эти плафоны, — он осматривает взглядом свой гараж, доверху забитый всяким хламом.       Там даже стен толком не было видно, потому что вещами было завалено буквально всё. Старые стулья стояли в углах гаража, на них стояли коробки с гардинами, позолоченные канделябры, какие-то старые торшеры, маленькие тумбочки из красного дерева, раритетный шкаф, который, наверняка, был старше моего деда. На стенах плотно висели старые картины, куски лепнины, глиняные кувшины, фаянсовые горшки, потрепанные велосипедные сиденья, у деда была целая коллекция, проржавевшие инструменты, шкаф с красками, потрепанный холст, медная рама от зеркала в полный рост. Рядом разваливающийся шкаф со стеклянными пузырьками, кресло-качалка, опустевшая птичья клетка, старое неработающее радио, кажется, оно лежит здесь с восьмидесятых. Справа лежит поломанный утюг, рукописная печатная машинка, кожаный чемодан, выцветший на солнце и запылившийся вентилятор. Стопка потрепанных книг, покрытых пылью, мирно стоит тут уже не первый год, а вместе с ними и баскетбольный мяч, неработающие часы, классическая шляпа, как у Чикагской мафии, набор медных ложек, керосиновая лампа, свисающая с потолка, хрустальная бабушкина ваза, стаканы с алюминиевым дном, коробка с пластинками и часы с кукушкой. Сказать по правде, я могу долго это перечислять, потому что не названных вещей здесь еще больше.       Дело в том, что мой дед был старьёвщиком. Он находил старые вещи, приносил их домой, давал им вторую жизнь и продавал. Но со временем его хобби всё чаще останавливалось на втором шаге — он приносил вещи домой и просто забывал о них. А потому их уже накопилась целая гора. И если бабушка пыталась только помыслить о том, чтобы весь этот хлам сбагрить на ближайшую свалку, дед заводился, как какой-нибудь юнец и стоял спиной, защищая каждую из своих вещей.       — Может, просто поиграем в «Бинго», как обычно?       Словом, мы могли провозиться с этим гаражом до самого вечера, а на ужин собирались за столом, трескали что-то, в состав чего входили яблоки, и наша общая жизнь под одной крышей шла своим чередом.       А в один из дней я снова увидел вспышку. Яркую и болезненную. Я увидел её ночью, и не знал толком, когда именно это случится, но решил не мешкать и разбудил бабушку прямо под утро. Она едва глаза успела разлепить, как я выпалил ей своё очередное предсказание:       — Ба, дедушка скоро умрет.       — Что ты сказал? — кажется, будто она проснулась окончательно, хотя только встала, — Фрай, ты снова за своё?       — Я видел это в своей вспышке, ба. Только что. Я видел его мертвым. Клянусь, я не вру.       Она хоть никогда и не верила в мой дар, но в тот момент ее лицо выражало чистый страх. Она осматривала моё лицо, осматривала мирно сопящего рядом деда, а потом взяла меня за руку и вывела из спальни. Налила стакан молока, протянула мне, села рядом и начала расспрашивать:       — Что именно ты видел?       — Ты мне веришь? — а я впервые за всю жизнь почувствовал, что кто-то, наконец, близок к тому, чтобы мне поверить.       — Я не про дар говорю. Почему ты сделал такой вывод, Фрай? — но бабушка по-прежнему не верила мне, она думала, что я увидел его смерть по каким-то деталям, которые она могла упустить. В общем говоря, снова пыталась подключить логику, а я всё так же стоял на своём.       — Я видел это. Видел! Видел это в будущем! Я видел это в своей вспышке!       — Фрай, хватит. Никто не может видеть будущее, ты делаешь это благодаря своим способностям.       — Не правда! У меня есть дар! Ты просто не понимаешь!       — Расскажи мне, Фрай, что ты увидел?       — Я видел будущее. Всё. Это всё, — я разозлился и не сказал ей больше никаких существенных деталей, которые она так отчаянно пыталась от меня получить. Почему она не верила мне даже в такой момент? Неужели её чертовы принципы были для нее важнее жизнь дедушки? Почему нельзя было поверить мне хотя бы раз? Может, тогда я бы сказал ей нечто важное.       Весь следующий день она ходила за дедом по пятам, боясь упустить его из виду. А перед моими глазами всё еще стояла картинка того, как он лежит с разбитой головой. Будущее неизменно. Она ничего не сможет исправить, сколько бы не ходила за ним. Она пыталась контролировать его жизнь, пока смерть приближалась к нему всё ближе и ближе. На улицу выходила с ним, дома была с ним, она повсюду ходила следом, и даже его это в какой-то момент начало раздражать. Всё чаще он старался закрываться в своём гараже и заниматься реконструкцией своего барахла. А бабушка делала банановые печенья и приходила к нему почти каждый час, всё еще проверяя, всё ли с ним в порядке.       Еще не раз она пыталась выспрашивать у меня, что именно я увидел и каким образом узнал, а я, как только понимал, что она спрашивает про логику, а не про дар, тут же слетал с катушек, злился, обижался, и запирался в своей спальне. Говорил ей что-то вроде:       — Я скажу тебе, когда ты по-настоящему мне поверишь!       — Хватит этих глупостей, Фрай!       Я ей так и не сказал, что увидел до самого конца. А в один из дней он и, правда, умер. Бабушка нашла его мертвым в его гараже. Пишущая машинка упала на него сверху и пробила ему голову. Та пишущая машинка, которая стояла у него неизвестно сколько.       После похорон бабушка спросила, видел ли я это, а я ей сказал, что да.       — Видел, я уже миллион раз говорил про то, что я видел его мертвым в будущем.       — Нет, Фрай, ты знал, что эта чертова полка почти слетела с петель и уже едва держалась. Почему ты не сказал мне об этом?       — Потому что ты мне не верила.       Я слишком много времени проводил с дедом в его гараже, чтобы успеть подметить там даже самые мелкие детали и уж не разглядеть полку с проржавевшими, ветхими петлями для меня было несложной задачей. Я знал, что она рухнет. С самого начала. Это было лишь вопросом времени.       — Мы могли его спасти, ты понимаешь это, Фрай? — она вытирает белым платком свои влажные от слез щеки и смотрит на меня с какой-то жгучей обидой.       Я понимал это даже лучше, чем она. Но я не стал его спасать. Почему не стал? Из вредности? Из обиды? Потому что мне никто не верил? Потому что я хотел таким образом заставить всех поверить в мои слова, начать воспринимать меня серьезно?       Наши отношения с тех пор испортились, а я всё боялся, что вслед за дедом я потеряю еще и ее. Старики ведь уходят парами, так? Я вымаливал у нее прощение еще долгие годы, но она так и осталась непреклонной до самой своей смерти.       Ее смерть я тоже видел в своих вспышках. И почему-то думал, что её спровоцировал я сам, тем, что так и не сказал ей про эту чертову полку и про пишущую машинку, тем, что так и не попытался ничего исправить. Ведь я верил — будущее неизменно.       Она умерла спустя семь лет после смерти деда, так и не простив меня. Умерла в своей постели, надо полагать, от тоски и боли, от депрессии, в которой находилась последнее время, от горя утраты, от потери. Всё, что она после себя оставила это своё обручальное кольцо и подвал, забитый под завязку яблочным джемом. А самое паршивое было то, что я до сих пор думал, что поступил тогда справедливо.