"Второй дом"

Глава 8 «Фрай»       Найт катит инвалидное кресло вдоль по коридору, увешанному крошечными низковольтными лампами. Впереди я вижу свет, такой же тусклый и теплый, как и везде здесь. Я уже и не помню, когда в последний раз видел солнце, когда в последний раз был на улице. Я сильнее впиваюсь пальцами в подлокотники инвалидного кресла, а Найт нежно поглаживает моё плечо.       — Всё хорошо, Фрай, они все славные ребята, ты им понравился. Ты всем понравился. Да, они видели тебя всего раз, но тот день навсегда остался в их памяти очень-очень светлым воспоминанием. Представляешь? — его милый, добрый голос кажется мне таким заботливым, — ты настоящая находка для нашей семьи.       Он нежно целует меня в висок и катит кресло дальше, свет впереди становится ярче, а я снова вижу этот проклятый зал, но теперь там вместо деревянных скамеек пустое пространство, а вместо алтарного стола обыкновенный широкий длинный стол, за которым уже все собрались. В воздухе витает запах жареного мяса, печеных овощей и сладкой выпечки, они смешиваются с запахами трав, жасмина и инжирного вина. Найт говорит, чтобы я доверился всем этим людям, ведь сегодня мне ничего не угрожает. Как и в дальнейшем. Говорит, что всё позади и что я готов.       — К чему готов? — я не понимаю, то ли из-за спутанного сознания, то ли от общего убитого состояния. Я всё еще не могу толком встать на ноги, а руки слушаются меня от случая к случаю.       — Всё самое тяжелое ты прошел, Фрай, я тебя с этим поздравляю, — его заботливые руки гладят мою спину, — этот праздник для тебя, повеселись, как следует, хорошо? Я хочу, чтобы тебе было весело. Хочу, чтобы ты так же, как и я, был счастлив в этот день. Да и в любой другой тоже.       Найт катит моё инвалидное кресло мимо стола, с десятками сидящих за ним людей. Они улыбаются мне точно так же, как и тогда, когда насиловали меня здесь толпой, дружелюбные и ласковые улыбки, благодарные взгляды, от них веет чем-то теплым и таким знакомым. Некоторые из них машут мне рукой, кто-то приветствует, кто-то называет меня по имени.       — Привет, Фрай, меня Эйприл зовут, это я пекла для тебя тыквенные пироги! — девушка со светлыми волосами улыбается во всю ширь своих зубов.       — Добро пожаловать, Фрай, а я Том, — рыжий паренек с темными глазами, кажется, он был четвертым на том алтаре.       Найт располагает моё кресло во главе стола и кладет свои руки мне на плечи, нежно сжимает их пальцами, а я вновь оглядываю два ряда людей, сидящих по обе стороны. Справа парни, слева девушки, одетые во всё белое. Я тоже одет в белое. Я окидываю взглядом стол, передо мной пустая тарелка, посередине на большом блюде лежит запеченный вепрь, цельный, у него во рту торчит зеленое печеное яблоко. Я вспоминаю мельком про бабушкин яблочный сад, и мне становится тошно. Стол ломится от закусок, всевозможных салатов, овощей и сладкого, у каждого в руках бокал, наполненный инжирным вином. В центре стоят канделябры со свечами, они создают теплый уют, мягко потрескивают и освещают блюда тусклым светом. Голос Найта, четкий и любящий раздается за моей спиной.       — Становление сына Фрая окончено. Давайте же поздравим его с этим прекрасным событием! — Найт поднимает бокал с инжирным вином и все сидящие следуют его примеру. Я тяну к нему руку, прикасаюсь губами к стеклянным бортикам, и делаю сладкий глоток, — кушайте, веселитесь и будьте счастливы, моя семья! Я вас люблю!       — Фрай, прелесть моя, чего ты хочешь, чтобы я положил тебе? — Найт наклоняется к моему лицу, заглядывает в глаза, улыбается нежной, пьянящей улыбкой, — думаю, тебе нужно есть больше мяса, чтобы набираться сил. Ты со мной согласен? А если хочешь мою личную рекомендацию, то красный снэппер с картофелем это нечто невероятное. Кажется, Оливер, сам его ловил. Он у нас тот еще рыболов, постоянно приносит нам всякие диковинки, да, Оливер?       — Так и есть, Найт, хах…       — А еще обязательно попробуй Йоркширский пудинг, дочь Роза привезла этот рецепт прямиком из Англии, — Найт берет мою тарелку и кладет маленький пудинг, затем кладет туда всё, что озвучивает, а озвучивает он много всякого, — вепрь с кленово-горчичным соусом это, между прочим, фирменный рецепт Эйприл. Я бы сказал, вершина ее кулинарного потенциала. А еще ты обязательно должен попробовать во-от это. Попкорн из курицы, обалдеешь просто, я даже и не знал, что такое можно готовить, пока не попробовал лично. И еще кусок тартина с лососем попробуй, держи, он просто великолепен. О, когда доберешься до выпечек, я тебе покажу, что я люблю больше всего.       — Хорошо, — я киваю, перед глазами всё плывет, а тело наливается приятным теплом. В инжирном вине снова что-то было или это просто алкоголь?       — Позволь я за тобой поухаживаю, Фрай, а то я смотрю, что-то ручки у тебя не особо работают. Ты не беспокойся, это пройдет, со временем. Это всё из-за моих травок, сам понимаешь, — Найт дружелюбно улыбается и садится со мной рядом, подливает мне еще инжирного вина и докладывает в мою тарелку тонкие чесночные хлебцы, — я могу тебя покормить, если хочешь. Хочешь? Я бы хотел, по-моему, это так мило. Я еще никого не кормил из рук. Тебя когда-нибудь кормили из рук?       — Н-нет… — я перевожу на него опьяненный взгляд, его лицо в свете теплых свечей кажется мне до безумия красивым.       — О, как славно, позволь, я буду первым? — он широко улыбается, накалывает на вилку кусок запеченного вепря, смазывает его в кленово-горчичном соусе и запускает мне в рот, — во-от так, ты такой милашка, Фрай.       Нежное мясо тает на языке, а его улыбка не сходит с губ. Где-то вдалеке слышен звон бокалов, позвякивание вилок о тарелки, шелест салфеток и хруст свежего хлеба, дружелюбные, веселые голоса, звонкий смех и отдаленное пение. Аромат мяса, хлеба и овощей окутывает меня и заставляет желудок урчать. Инжирное вино течет по моим венам. Вокруг и внутри меня только теплота.       — Ты заляпался, Фрай, какой ты неуклюжий, позволь я тебе помогу, — Найт наклоняется к моему лицу и проводит языком по моему подбородку, облизывает мои губы, запах его кожи проникает в мою голову, его пальцы нежно поглаживают мою щеку, а я чувствую его горячий язык у себя во рту. Найт отрывается от меня, а его глаза блестят, словно безумные, — так-то лучше. Цвет твоих глаз похож на молодой лайм, тебе когда-нибудь говорили об этом? Раньше мне не доводилось видеть такой цвет. Я люблю твои глаза, Фрай.       — А я люблю твои, Найт… — я не понимаю, зачем я это сказал, но эта фраза вырвалась сама собой, будто по наитию, будто так и должно быть, будто ничего того, что со мной произошло никогда не было, а он всегда был тем, с кем я хотел быть рядом.       — О, Боже, Фрай, по-моему, это самое милое, что ты мне сказал за всё время нашего знакомства. Я так счастлив это слышать, — Найт улыбается так, что его глаза слезятся от радости, — О, Фрай, я безумно рад, что ты идешь мне навстречу. Не представляешь, насколько. Для меня это так важно, словами не описать. Честно.       Многие из людей, сидящих за столом, подходили ко мне и спрашивали у меня всякие вопросы о жизни, о моих вспышках, обо мне самом. А я, сам не зная почему, отвечал им так искренно, как мог, хотя в глубине души не хотел этого. Я не доверял этим людям, но отчего-то вся моя правда будто текла из меня наружу.       — Как давно ты видишь будущее, Фрай? — спрашивает девчонка с заплетенными в косу волосами, оливкового цвета. Её имя я забыл почти сразу, хотя она сказала мне его совсем недавно. У нее на руках множество разноцветных браслетов. Когда я обращаю на них внимание, она лишь отвечает: — о, тебе нравится? Я подарю тебе один.       А затем мгновение спустя висевший у нее на руке красный браслет, оказывается на моём запястье. Она подпирает свой подбородок рукой и ждет ответ.       — Кажется, тогда мне было всего восемь.       — Ты помнишь своё первое предсказание? — рыжий парень подсаживается рядом, тот самый четвертый на алтаре, ушлёпок.       — Я увидел, как соседского ребенка собьет машина. Через неделю так оно и случилось. Он пролежал почти месяц в больнице. Никто мне, конечно, нихрена не поверил. А соседка миссис Килман вообще потом говорила, что это я накаркал под руку. Лучше бы смотрела за своими детьми, овца.       — А где твои родители, Фрай? — девчонка с браслетами смотрит на меня сверкающими глазами.       — Понятия не имею. Я не видел их четырнадцать лет. Они сочли, что я нахер не нужен их семье, когда я предсказал им смерть своей сестры.       Да уж, отчего-то в своей голове я до сих пор считал так. Будто это я предсказал ее смерть, а не стал ее причиной. Я так и не поверил бабушке, которая называла мой дар обычной логикой. Наверное, я всё-таки, желал быть исключительным.       Весь вечер все эти люди подходили ко мне, знакомились, называли свои имена, которые тут же выветривались из моей головы, потому последний месяц в ней будто и вовсе ничего не держалось, спрашивали у меня всякие вопросы, приглашали меня потанцевать, а я отвечал, что я не могу встать. Тогда они предлагали мне еще выпивки и закусок. В итоге я не мог пошевелиться еще и из-за того, что переел, как ненормальный.       Из отдаленных уголков зала доносилась струнная музыка и мягкие женские голоса. Они пели песни, похожие на бардовские, а все остальные плясали и кружились в танце. Десятки кристально-белых силуэтов, вздымающие вверх руки, развевающие подол белых платьев, и курительный дым, окутывающий всю эту гущу мягкой белой завесой, всё словно смешалось воедино и стало цельным.       А я смотрел на всех этих людей, чувствовал в своем теле лишь мягкое опьянение и легкость, теплые огни парафиновых свечей колыхались от движущихся в танце людей, а запах жасмина и инжира пропитывает собой всё насквозь. Впервые за всё время мне было хорошо. У меня ничего не болело. Моё тело не ныло от боли, а в голове не было страха и извечной тревоги, терзающей меня практически всегда. Лишь легкость, мягкость и дружелюбные улыбки. И я будто тонул в этих улыбках с головой.       — Почему вы все здесь? — я обращаюсь к пареньку, сидящему рядом. Кажется, его зовут Финн. Я запомнил его имя, потому что он всё время сидел рядом, по правую руку от меня и заинтересованно поглядывал в мою сторону. Нет, я бы даже сказал, не сводил с меня глаз.       — Потому что это наша последняя остановка. А еще потому, что здесь нас любят. По-настоящему любят и мы это чувствуем. Порой мне кажется, что у Найта внутри столько любви, что её хватило бы на весь этот мир.       Мельком я бросаю на Найта короткий взгляд. Он медленно двигается в танце, ласково прижимая к себе дочь Робин. Я отсюда вижу, как он запутывается пальцами в ее волосах, как что-то шепчет ей на ухо, а затем, держа за руку, ведет за собой вглубь темного коридора. Невольно я хочу, чтобы он остался рядом, но оглянувшись, я его больше не вижу.       — Что значит, ваша последняя остановка?       — Мы сломанное, изувеченное поколение, Фрай. Нас больше нигде не примут. А «Второй дом» принимает, и мы не хотим другого.       — Я тебя не понимаю, Финн, — я заглядываю в его лицо, а его задумчивый взгляд устремлен на горящую свечу, мягкий огонек колышется в его зеленых глазах.       — У нас у всех жизнь по ту сторону давно кончилась. Мы те, кого не хотели видеть в нас наши родители, когда мы еще не подросли. Мы те, от кого общество отказалось. Мы те, кто оказался вышвырнут на обочину жизни. Самоубийцы, маргиналы и просто те, кто так и не нашел своё место в мире. Я привел сюда Эйприл, когда она пыталась покончить с собой. Я остановил ее и вселил в нее веру в то, что «Второй дом» ее спасет. Так оно и вышло. Ренди отмотал срок за нанесение тяжких, его семья отвернулась от него. Дочь Марго едва не умерла от передозировки, она никому не была нужна. А сын Адам лишился семьи и дома, ему некуда было больше идти. Сын Нейтан смертельно болен, скоро он уйдет от нас по естественным причинам. Дочь Анна страдает раком груди, ей тоже недолго осталось. Дочь Аделаида была проституткой и ей это не нравилось. Сыны Коул и Джим тоже пытались свести счеты с жизнью, как и дочь Эвелин. Дочь Аманда сильно больна, о ней некому позаботиться по ту сторону. Да и здесь, мы тоже не сможем оказать ей должную помощь, но с нами она хотя бы получит любовь и принятие, мы ее не оставим. Мы не позволим ей умереть в одиночестве. Сын Уолес сидел на привязи у своего отчима, а дочь Элайза и вовсе не имела своего дома, полжизни скитаясь по социальным приютам. Сынов Никки и Рика мы нашли на улице, у них не было даже крыши над головой. Я сам оказался здесь, потому что пытался покончить с собой. Моя жизнь по ту сторону была одним большим кошмарным сном. Но Найт приютил нас всех, он дал нам дом и дал нам любовь, своё тепло. Он собрал нас всех воедино из миллионов мелких осколков, и мы обрели нечто большее, чем просто жизнь. Понимаешь, Фрай? Мы все оказались здесь по схожим причинам — потому что наша жизнь по ту сторону давно закончилась.       Когда он заканчивает свой рассказ, то поднимает на меня взгляд мягких зеленых глаз и искренне улыбается, и улыбка эта кажется мне такой счастливой и свободной. Так вот почему они так зависимы от Найта. Им больше нечего терять по ту сторону. Поэтому они готовы полностью отдавать себя «Второму дому» здесь.       Финн отставляет бокал с вином на угол стола и нежно касается моей руки кончиками горячих пальцев. Его глаза ярко сверкают в свете парафиновых свечей.       — Я рад, что всё закончилось. Здесь я счастлив. И ты тоже будешь, вот увидишь, Фрай. Найт никогда не обманывает, — его пальцы скользят по моему запястью, поднимаясь всё выше, а у меня внутри ёкает от этого странного чувства, — поверь мне, «Второй дом» это лучшее, что может случиться с такими, как мы. Останься с нами, Фрай.       Я поднимаю на него глаза, а он не сводит с меня взгляда, снова повторяет, чтобы я остался во «Втором доме», что очень скоро мне здесь понравится. А еще говорит, что он и все остальные принимают меня, и что я нравлюсь ему, очень. От этого становится как-то неловко, а я, наконец, вспоминаю его лицо. Он был десятым на алтаре, когда я уже почти был в отключке.       — Почему ты сделал это со мной?       — О чем ты говоришь?       — О посвящении, как вы его называете. Зачем, Финн? — в моей голове до сих пор кипит обида и ненависть после того проклятого вечера, а он непонятливо смотрит на меня и пожимает плечами.       — Так уж здесь всё устроено. Как иначе сделать тебя частью нашей семьи? Как другим способом нам стать с тобой настолько ближе друг к другу? — он наклоняется ко мне еще ближе, закладывает длинную светлую челку себе за ухо и бегает каким-то неловким взглядом по моему лицу, — прости, если я причинил тебе боль. Я желал тебе добра. Каждый из нас желал.       — У вас не получилось, ясно? — я говорю сквозь стиснутые зубы, а в его взгляде мелькает сожаление.       — Если хочешь, я искуплю вину, — рука Финна опускается на моё колено, медленно продвигаясь ближе к паху, затем оказываясь у меня между ног так быстро, что я едва успеваю что-то сообразить. Он мягко сжимает свои пальцы и говорит полушепотом: — мы можем пойти в спальню и я…       — Блять, ты спятил, Финн!? — я спрашиваю это громче, чем собирался, а он отдергивает руку и снова неловко улыбается, — ты в своём уме!?       — Что-то не так, Фрай?       — Да всё не так! Какого черта ты делаешь?       — Фрай, здесь мы все свободны. Здесь мы можем делать, что захотим и с кем захотим. Разве это не прекрасно? Понимаю, сейчас тебе это кажется диким, но уверяю, скоро ты поменяешь свои взгляды.       — Это вряд ли.       — Когда это случится, найди меня, может, тогда повеселимся, — он хлопает меня по плечу, выпивает залпом свой бокал с инжирным вином и идет танцевать к остальным.       Он будто ныряет в гущу таких же танцующих, веселящихся, пьяных людей и сливается с ними так, что я больше его не вижу. Но всё еще продолжаю думать над его словами. Была ли это вообще свобода? Люди, живущие в замкнутом ограниченном мире по своим выдуманным правилам, разве они могли быть свободными?       — Ну как ты тут у меня, Фрай? Со всеми познакомился? — Найт садится рядом, туда, где только что сидел сын Финн и берет меня за руку, мнет мои пальцы в своих теплых, нежных руках.       — Этот мелкий ублюдок пытался залезть ко мне в штаны. Вроде как в качестве извинения за то, что поимел меня на гребаном алтаре.       — Ха-ха, правда, он совершенно очарователен? — Найт звонко смеется и покачивается на углу стола, — сын Финн появился во «Втором доме» одним из первых, а потому очень быстро научился жить по здешним правилам. Мы весьма открыты в наших взглядах. Мой отец был другого мнения и считал, что человек должен отдавать себя во служение одному лишь Богу. Я же считаю иначе. Мы все должны служить друг для друга. В конце концов, это и называется семьей. Верно я говорю?       — Не пойми меня не правильно, но, по-моему, вы все здесь немного спятили.       — Поначалу всем так кажется, — Найт окидывает глазами зал, наполненный веселыми, танцующими и поющими людьми. Целующимися и пьющими, счастливыми и свободными, — посмотри на них, Фрай. Все они когда-то говорили точно так же, как и ты. Все до единого называли меня чокнутым, потому что не понимали, что «Второй дом» может им подарить. Но со временем всё изменилось, и посмотри на них теперь. Они счастливы. Разве это не прекрасно?       — Финн сказал, что многие из тех, кто находится здесь, смертельно больны. Это правда? Они могут умереть в любой момент?       — Это правда. Нет ничего ужаснее, чем умирать в одиночестве, согласись? Поэтому мы здесь, чтобы быть с ними, когда они уйдут в свой последний путь. Мы ведь семья, в конце концов, а семьи так делают. Если они хорошие семьи, конечно, — он кивает и улыбается, — ты когда-нибудь хотел уйти из жизни, Фрай?       — Никогда. Я люблю жизнь, хоть она и поворачивается ко мне задницей.       — А я хотел. Очень-очень-очень много раз, — когда Найт говорит про это, его улыбка сходит на нет. Впервые он серьезен, сосредоточен, погружен в своих демонов и видно, что они грызут его до сих пор.       — Из-за чего? — я спрашиваю осторожно, ведь раньше мы никогда не касались этих личных тем.       — Ты видел моё тело, из-за всего этого, — он подносит мою руку к своему лицу и прикасается носом к моим пальцам, втягивает запах моих рук, — у тебя такие красивые руки, такие длинные-длинные пальцы. Хах, у меня во рту они будут прекрасно смотреться, не находишь, Фрай? — Найт снова улыбается широкой улыбкой и прикасается языком к моим пальцам.       Он целует кончики, а потом медленно и нежно погружает их себе в рот, горячо посасывает, а я не могу отвести от него взгляда. Я не убираю руку и не сопротивляюсь. Отчего-то мне нравится смотреть на то, как он это делает. Найт прикрывает глаза и погружает их еще глубже, делает нежные поступательные движения и мягко дышит, его влажные губы блестят в свете парафиновой свечи, а я пялюсь на него, как завороженный.       — Зачем ты это делаешь, Найт?       — Я просто до безумия люблю тактильный контакт, не могу ничего с собой поделать. Обожаю прикасаться к чужой коже. Мне всегда этого катастрофически мало. Я хочу этого практически всегда, словно голод, который ничем не утолить. Будь моя воля, я бы проводил в постели всю свою жизнь. Я могу трогать тебя вечно, такой вот я прилипала, хах… — он широко улыбается и пересаживается ко мне на колени, ласково обнимает меня за плечи, касается своим носом моей макушки и нежно целует меня в лоб, — так и быть. Я расскажу тебе, почему я не хотел жить.