"Второй дом"

      Глава 11       «Фрай»              — Ты останешься со мной, Фрай? — ласковый шепот Найта над моим ухом буквально гипнотизирует меня.       Его голос всегда был таким — мягким, ласкающим и будто заволакивающий тебя своей теплотой, такой, что мурашки по коже бежали, а он еще долго оставался сладким эхо где-то на задворках сознания. И в какой-то момент ты начинаешь понимать, что готов идти за этим голосом даже в ад. Я с силой зажмуриваюсь и до последнего борюсь с желанием дать ему тот ответ, которого он от меня ждет.       — После того, что ты со мной сделал? Не пойти бы тебе нахуй, Найт? — я шиплю сквозь зубы, а улыбка с его лица не сходит даже после этих слов, — у меня там была другая жизнь и меня она вполне устраивала!       — Теперь у тебя есть только эта. Кроме того… — Найт садится на бортик ванной и проводит пальцами по моему плечу, его глаза блестят в свете оранжевой приглушенной лампы, — ты пришел сюда за мной. Разве ты не хотел изменить свою жизнь? Не хотел, чтобы в ней появился кто-то кроме тебя? Наверняка одиночество тебя съедало, иначе бы ты не решился на это. Верно?       Его пальцы поглаживают моё плечо, поднимаясь выше и выше, по выступающим ключицам, по мокрой шее, останавливаются на моём лице и нежно гладят мой подбородок, так ласково, по-родительски. Я отталкиваю его руку, а он улыбается еще шире, чем прежде. Банановая пена для ванной окутала своим сладким ароматом всё пространство ванной комнаты. Зеркало запотело от нагретого воздуха.       — Ты такой вредный, Фрай, жуть просто. Твоё посвящение состоялось больше месяца назад. Долго ты еще собираешься на меня дуться? — когда он говорит про это, то выпячивает свои губы вперед, как обиженный ребенок.       — Ты это серьезно, блять!? — мой голос становится таким громким, что невольно дребезжит о кафельные стены, — какая разница, когда это произошло!? Ты сделал это! Вы все это сделали! Я понятия не имею, сколько времени прошло, потому что из-за дерьма, которым ты меня пичкаешь я вообще мало, что понимаю! Ты говорил, что скоро я смогу ходить, но я по-прежнему не могу даже в сортир выйти без посторонней помощи, какого хера, Найт!?       — Фрай, ты ведь видел, что будет в будущем. Ты знаешь, что я не желаю тебе зла. Ты знаешь, что мы будем вместе. Ты знаешь, что будешь здесь счастлив. Почему бы тебе просто не отдаться в руки будущего и не принять всё так, как оно есть? Зачем ты всё еще сопротивляешься? Я не понимаю, — он снова прикасается к моему лицу, а я снова отворачиваюсь, — неужели ты не хочешь быть счастливым, Фрай?       Найт наклоняется ко мне ближе, прикасается к моему подбородку и вновь заставляет на себя смотреть. Снова говорит сладким, нежным голосом, от которого у меня в голове становится тепло.       — Посмотри на нас. Мы уже вместе. Будущее наступило. Отпусти свою обиду и дай ему поглотить тебя, — его голос превращается в ласковый шепот, он наклоняется так близко к моему уху, что касается его губами, а по моей коже снова бегут мурашки, — дай мне поглотить тебя. Не сопротивляйся мне. Прими меня.       Всего на мгновение я закрываю глаза, но улетаю так далеко, что, кажется, будто успела пройти вечность. Найт прикасается горячими губами к моему уху, его теплая ладонь гладит моё лицо, а он повторяет раз за разом:       — Останься со мной, Фрай. Ты останешься со мной?       — Найт, иди к черту.       — И-и это не правильный ответ, — он протяжно отвечает и снова улыбается милой улыбкой, — ты становишься таким сексуальным, когда вредничаешь, Фрай, ты замечал? Ты меня буквально провоцируешь делать с тобой всякие грязные штучки, а я, между прочим, и так себя с трудом в руках держу, чтобы ты знал.       — О, Господи, только не снова…       Вчера вечером он набросился на меня прямо за ужином. Сказал, что больше не может ждать, пока я закончу с едой, а потому схватил меня за горло, повалил на стол, а в какой-то момент я просто отключился. Когда пришел в себя — тело горело от боли, а в голове не осталось ничего, кроме чертовой обиды и злости.       — Ну ладно тебе, всего разок, — он приближается к моим губам и жарко целует, его рука утопает в теплой воде, нащупывая моё тело, Найт наклоняется ко мне еще ближе, так близко, что с шумом плюхается в пенную воду, а она звучно выходит за пределы бортиков и расплескивается по кафельному полу. Он отрывается от моих губ и хохочет звонким смехом, — смотри, что ты натворил, Фрай. Может тебя стоит за это наказать, как считаешь?       — Че-ерт, Найт! Хватит!       Он полностью залезает в огромную ванную, пролезает между моими ногами и впивается в мои губы, прикусывает, посасывает, облизывает, его рука сжимает мой член, а в голове вновь нарастает знакомый страх. За время своего нахождения во «Втором доме» я выучил всё его тело, вплоть до мельчайших деталей, выучил все его повадки, что ему нравится больше всего, что ему нравится меньше всего, что ему не нравится совсем. И чтобы он там не говорил о любви и добре, но больше всего остального ему нравилось причинять нам боль. Во время секса он превращался в монстра, в совершенно другого Найта. Найта, который пугал меня до жути. Найта, от которого хотелось в страхе бежать.       Из размышлений меня вырывает знакомая боль. Он с силой входит в меня и на мгновение кажется, будто моё тело сейчас треснет на части. Маленькая ванная комната почти сразу же наполняется моим криком, а он хватает меня за лицо и затыкает рот, шепотом говорит, что сейчас станет лучше. Еще чуть-чуть.       — Всё в порядке, Фрай, уже всё в порядке, слышишь? — его горячее дыхание обжигает меня, — ты сейчас так прекрасен, словами не передать. Но ты можешь просто поверить мне на слово?       Ватное тело будто погрузилось в теплую воду и соединилось с ним в одно целое, я почти его не ощущаю, но всё еще чувствую боль. Найт двигается всё быстрее и с силой сжимает мою глотку. Он постоянно так делал. Он сжимает её так сильно, что, кажется, будто кадык сейчас хрустнет. Я перестаю кричать и крик этот, кажется, будто навсегда остается в моем теле, я чувствую, как он течет по моим венам. Прозрачные, едва голубые глаза Найта продолжают смотреть в моё лицо с любовью, но его руки делают прямо противоположное. Я начинаю цепляться за них пальцами, когда понимаю, что мне не хватает воздуха, а он лишь стискивает их еще крепче. Мои ватные пальцы отказываются работать, а потому я таращусь на него налитыми кровью глазами, открываю рот, но не могу и звука издать. Когда перед глазами начинает темнеть, он лишь тогда ослабевает хватку.       — Оу, прости, что-то я немного увлёкся, никогда не могу вовремя остановиться, — он прижимается ко мне крепче и входит еще глубже, прикасается ко мне губами и снова улыбается мягкой улыбкой, — расскажи мне лучше, что ты хотел со мной сделать? Там, куда бы привел. Как бы это было, Фрай? Мне очень интересно послушать.       — Иди ты нахер! — я кричу охрипшим, надтреснутым голосом, в горле всё еще болит, а эта злость снова накрывает меня.       — Ну, Фрай, ну расскажи, пожалуйста, — он прижимает к себе мою голову, его пальцы перебирают мои влажные волосы, а его шепот вновь заполняет голову, — мне так интересно узнать, что творится у тебя в голове. Поделись со мной. Расскажи о своих фантазиях, давай же, Фрай. Мне любопытно. Может, мы бы даже попробовали что-нибудь из этого, что скажешь?       Найт поднимает меня за подбородок, а от этой жгучей боли я и слова из себя выдавить не могу. Внутри всё болезненно ноет. Горло горит от того, что он его сдавил. От действия трав моё тело становится всё более невесомым с каждой секундой. Со временем его голос звучит так отдаленно, что я его почти не слышу. До меня доносятся лишь далекие отголоски, шлепающий звук, я вижу летящую в разную сторону банановую пену и слышу его срывистое, горячее дыхание. Чувствую сладкий запах инжира, которым пахнет его тело. А затем мягкий, нежный стон, такой громкий, что он снова вырывает меня из темноты и погружает в болезненную реальность.       — О, Боже, Фрай, я так с тобой счастлив, — его голова ложится мне на грудь, его длинные волосы утопают в теплой воде, я чувствую, как они запутываются под водой в моих пальцах, а его губы прикасаются к моим губам, — я не отпущу тебя, Фрай. Я тебя не отпущу. Никогда не отпущу, слышишь?       Его слова застревают в моем сознании каким-то тяжелым грузом. Я давно не рассчитываю на свободу, сказать по правде. Я уже давно усвоил одно — я стал частью «Второго дома» и выхода отсюда нет. Всё, что у меня осталось, это обрывки будущего, за которые я всё еще продолжаю беспомощно цепляться.       — Как ты себя чувствуешь, Фрай? Выглядишь уставшим, — он крутит моё лицо в своих руках, легко улыбается, нежно прикусывает свою нижнюю губу.       — Хуево, как еще!? Ты меня чуть не прикончил! Нахера ты это делаешь!?       — О, Фрай, прости, я никогда не умел с собой совладать. Даже и не понимаю, откуда это. Знаешь, я ведь с чем угодно могу совладать, с лишениями, голодом, плохим воспитанием, да с чем угодно, но только не с этим, — Найт вылезает из ванной и стягивает с себя вымокшую до нитки одежду. Мокрая белая рубашка звучно плюхается на пол, его тело, изуродованное множеством шрамов блестит в теплом свете, — Ренди говорит, что я болен, он ведь врач, он вроде как разбирается в таких вещах. Он называет это сатирия, сатириас… или сатириазис, никогда не мог запомнить все эти названия, в общем, говорит, что это сексуальная патология, что моё половое влечение аномально. Вот что со мной было, а не дьявол, в которого все эти годы верил мой отец.       Найт подбирает мокрую одежду, брюки, нижнее белье, скидывает всё в одну корзину, и снова садится на бортик ванной. Мой взгляд снова упирается в его обнаженное тело, покрытое косыми шрамами, длинные черные волосы липнут к спине, а его задумчивый взгляд бегает из угла в угол, после чего в воздухе повисает пауза, а вскоре он вновь заговаривает:       — Думаешь, мой отец, в самом деле, не знал, что это болезнь? Он на самом деле все эти годы верил в то, что это происки дьявола? Наверняка, он знал, а все эти истории про дьявола были просто глупой выдумкой, потому что ему проще было думать, что его сын невинен и одержим, чем то, что его сын, сын уважаемого проповедника — поехавший на сексе извращенец. Так удобнее, согласись?       — Твой отец поступал с тобой несправедливо. Но кому еще так поступать, если не родителям? Такая уж у них роль. — Твои тоже поступали с тобой несправедливо? — Тогда казалось, что да. А сейчас я даже не знаю. Наверное, я всё обосрал сам, — я киваю, вспоминая смерть своей сестры и смерть деда. Родители поступили со мной плохо, но я поступил с ними еще хуже, — у меня была нормальная жизнь, не хорошая и не плохая, а я всегда желал стать исключительным. — Хах… для меня ты исключительный, Фрай, — Найт нежно улыбается и щелкает меня по носу, — самый исключительный из всех, кого я видел.       Двойной стук в дверь вырывает нас из атмосферы боли, теплоты и откровения. На пороге стоит сын Рэджи, а его некогда веселый и задорный вид выглядит сейчас так, будто его по голове огрели. Он смотрит на Найта, поджимает губы и невольно опускает взгляд в пол. Говорит тихо, едва слышно:       — Дочь Анна умерла, Найт.       Найт какое-то время смотрит в его лицо, улыбка медленно исчезает, а на глаза постепенно наворачиваются слезы. Его прозрачные, голубые глаза становятся мокрыми и кристальными, а выражение лица убитым от печали. По щекам текут слезы, а тело содрогается от плача. Он зажимает рукой свой рот и тихо всхлипывает. А я всё еще лежу в ванной и не до конца понимаю, как на всё это реагировать. С одной стороны, мне хочется его успокоить и утешить, с другой я слишком зол на этого ублюдка. Рэджи всё еще стоит в дверях и ждет дальнейших указаний. Банановая пена расплескалась по всему полу.       — Собери семью, вечером состоится прощание, — Найт, наконец, принимает решение и молча выходит из ванной.       А вечером всем составом мы собираемся в общем зале. Они все, как и всегда, облачены в белое, в руках белые цветы и свечи. Тело дочери Анны лежит на столе у алтаря. Ее руки сложены. Лицо побледнело. Финн сказал, что она болела раком и уже давно была готова к тому, чтобы от нас уйти. Стоя со мной рядом, он сказал, что её время пришло и что она умирает не одна, а в кругу любящей ее семьи. А я всё еще продолжаю думать о том, где сейчас находится её настоящая семья и знают ли о том, что ее не стало.       — Анна была удивительным человеком. Таким светлым, что её любили буквально все. Она пришла в нашу семью полтора года назад, но так быстро стала её частью, что казалось, будто она всегда ею была. Она привнесла во «Второй дом» свет и мы не дадим ему угаснуть, — Найт подходит к ней ближе, прикасается к ее щеке кончиками пальцев и нежно целует ее в губы продолжительным, мягким поцелуем, — дочь моя, ты уходишь не одна, мы все с тобой.       После Найта, каждый, кто подходит к телу дочери Анны, кладет цветы, ставит зажженную свечу и прикасается к ее губам. Вторым идет Рэджи, за ним дочь Нэнси, за ней сын Финн и так далее, по степени их прихода во «Второй дом». Я последний в очереди. Я издалека смотрю на ее тело, и мне становится тошно. Очередь из сынов и дочерей «Второго дома» передо мной сокращается всё быстрее и быстрее, а расстояние между мной и телом дочери Анны становится всё меньше.       Когда дочь Сью касается губ дочери Анны и отходит, я остаюсь сидеть в своём инвалидном кресле, словно вкопанный и с трудом заставляю себя двинуться с места. Я кладу белые цветы к ее ногам и осторожно заглядываю в ее лицо. Бледное и безмятежное, исхудавшее и иссохшее из-за болезни, впалые щеки провалились вовнутрь, и не смотря на то, что теплый свет парафиновых свечей окутывает ее со всех сторон, её лицо всё равно кажется до безумия серым и бледным.       Я подкатываю свою коляску еще ближе к ее телу и медленно наклоняюсь к ее безжизненному, мертвому лицу. Мельком ощущаю запах, которым пахнет ее кожа — запах антибиотиков и болезни. Запах эпинефрина. Запах смерти. Я, правда, его чувствую или он только в моей голове? Втягиваю его носом, поднимаю на нее взгляд и почему-то вижу мертвое лицо своей сестры Фреи. Оно маленькое и бледное. Я вглядываюсь в него и не понимаю, почему она здесь. Что она здесь делает? Фрея умерла уже много лет назад. Почему я смотрю на нее? Я наклоняюсь еще ближе, чтобы рассмотреть её лучше, и она внезапно открывает мутные, пересохшие глаза. Они смотрят на меня в упор, мороз бежит по моей коже, а я в ужасе отскакиваю от алтаря и от ее тела так, что инвалидное кресло переворачивается и я вместе с ним.       — Черт, черт, черт! — я пытаюсь цепляться ногтями за паркетный пол, еложу неработающими ногами, а моё сердце грохочет от ужаса. Она смотрела на меня. Она смотрела на меня. Она смотрела прямо на меня.       — Фрай? Что с тобой? — Финн пытается помочь мне подняться, а я всё еще смотрю на мертвое тело дочери Анны, убеждаясь в том, что это всё не правда, — что случилось, Фрай?       — Она смотрела на меня. Она, блять, смотрела на меня! — я перепугано тычу пальцем в сторону ее тела, а моя рука дрожит, как проклятая, — посмотри! Посмотри на ее глаза!       — Фрай, дочь Анна умерла. Она не могла на тебя смотреть, давай я тебе помогу, — Финн закидывает мою руку на своё плечо и снова ведет меня к инвалидному креслу, а я больше стараюсь не смотреть в сторону дочери Анны. Хватит с меня этого дерьма.       — Ты чего, Фрай? — Найт подходит ближе и проводит рукой по моей щеке, заглядывает в мои глаза, — господи, ты весь ледяной. Чего ты испугался, Фрай? Что ты там увидел?       — Что это за дерьмо было? — у меня до сих пор сердце колотится, как сумасшедшее, а руки дрожат, как у какого-нибудь алкоголика.       — Что именно ты видел, Фрай? — Найт спрашивает так, будто не случилось ничего из ряда вон выходящего. Будто всё так и должно быть.       — Она смотрела на меня! Она открыла свои глаза! Она их, блять, взяла и открыла, Найт! Какого черта это было!? Я что, спятил!?       — Дочь Анна хочет вернуться, — он шепчет, и шепот этот доводит меня до мурашек.       — Что ты несешь?       — Кажется, она готова вернуться, — его стеклянные, прозрачные глаза смотрят на меня, не моргая, а этот жуткий холод разливается сначала по спине, а затем и по всему моему телу.       — Что ты такое говоришь? Она мертва.       Счастливая улыбка расплывается на его лице, глаза радостно слезятся, а он не сводит с меня взгляда. Запах жасмина обволакивает меня со всех сторон, свечи мягко потрескивают за моей спиной, отдаленный шепот собравшихся смешивается воедино, а я всё еще не могу унять дрожь в руках. Найт не перестает смотреть на меня с радостью и любовью. Он прикасается горячими ладонями к моему лицу и шепчет вполголоса нечто жуткое:       — «Второй дом» особенное место. Во «Втором доме» вера оживает.