"Второй дом"

      Глава 24       «Финн»              2020 год              Рэджи говорит, что психика Фрая упорно вытесняет пережитый им травматический опыт и заменяет его новыми, положительными переживаниями. Вместо того, чтобы осознать и смириться со смертью Дарлин, его сознание выбрало просто её заменить на образ, который был куда более досягаем. Рэджи сказал, что психика часто выкидывает такие фокусы, когда ей необходимо защищаться. А я до сих пор не мог поверить, что Фрай считает, будто на месте Дарлин всегда был я.       — Но он не думает, что я это она. Он думает, что её никогда не было, но всегда был я. Как это возможно?       — Знаешь, после такого количества психотропов, он может подумать всё, что угодно. Ничего удивительного, Финн, — Рэджи засаживает ему порцию психотропов под кожу. Ежедневный утренний ритуал.       — Может, хватит обкалывать его этим дерьмом? Я же сказал, что нахожу с ним общий язык. Черт, перестань это делать, Рэджи!       — Мы не знаем, что он станет делать в чистом сознании, Финн. Лучше не давать ему такой возможности вовсе.       — Сколько ты еще собираешься пичкать его этим? — я кручу его золотое кольцо на своём пальце и не свожу взгляда с его спящего лица.       — Сколько придётся.       — Дай нам сегодня побыть в чистом сознании, прошу, Рэджи.       Правда состояла в том, что в чистом сознании Фрай не пробыл и минуты своего нахождения под крышей «Второго дома» и с каждым днём, его сознание становилось всё более туманным, как мне казалось, даже не смотря на то, что Рэджи отменил вечерний прием препаратов.       Чистое сознание в стенах «Второго дома» вообще было чем-то сюрреалистичным и невозможным по своей природе. Все обитатели здешних стен, так или иначе, но пребывали в клубах своего травяного тумана, разница была лишь в том, что у каждого из нас он был своим. Я знал, что однажды он и у Фрая будет своим, но, несмотря на это, я так безумно хотел, чтобы он хотя бы ненадолго остался собой. Хотя бы на ночь. Хотя бы на несколько минут.       Когда Рэджи уходит, я вновь ложусь с Фраем рядом и нежно его обнимаю. Смотрю в его закатившиеся глаза, и мне становится его до безумия жалко. Я провожу с ним почти весь день, рассказываю ему всякие вещи из своей жизни и вообще, потому что знаю, он всё слышит. Всегда всё слышит.       — Знаешь, как цветет инжир, Фрай? Инжир это просто вывернутый вовнутрь цветок, до которого осам сложно добраться, но их так сильно манит его дивный запах, что они делают маленький проход внутрь, а выбраться обратно уже не могут, потому что ломают свои крылья. Они живут внутри цветка свой крошечный век, питаются сладким нектаром, откладывают яйца и умирают, так и не сумев выбраться наружу. Тебе не кажется, что все мы здесь немного осы, застрявшие в огромном вывернутом цветке?       Я поднимаю на него глаза, но он в отключке. Глаза закрыты, дыхание ровное. Он не спит, я знаю. Просто не может открыть глаза и пошевелиться, но он всё осознает. Я беру его за руку и прикасаюсь к ней губами. Повторяю раз за разом, что я рядом, что я его не оставлю.       Я провожу с ним всё время до самого рассвета, а он так и не приходит в себя. Его мутные глаза то открываются, то закрываются, но Фрай не говорит ни слова и снова проваливается в себя.       Рэджи говорит, что я просто играюсь с ним, что мне забавно от того, что он ничего не осознает и не может сопротивляться. Но Рэджи ошибается. Рэджи во многом ошибается. Например, в том, что ему нужны эти проклятые уколы.       — Хватит! Я не позволю его колоть! — я стою между спящим Фраем и пришедшим к утру Рэджи с новой порцией транквилизаторов, психотропов или чем он его там пичкает.       — Малыш, отойди в сторонку и не мешай, — Рэджи игнорирует мои слова и пытается пройти вперёд.       — Ты убиваешь его! Перестань! Ты обещал, что дозировка будет меньше, но он теперь даже не приходит в себя!       — Она и стала меньше, как ты и хотел. Я не соврал.       — Ты теперь колешь ему что-то более мощное, вот и всё. Посмотри на него, он в себя уже сутки не приходит! Может, хватит!? — я упираюсь руками в его широкую грудь, а он смотрит на меня сверху вниз, и я по взгляду вижу, как ему плевать.       — Финн, кончай с ним играться, он не твой пёсик, — он кладёт свою массивную руку на моё плечо и отодвигает меня в сторону, а я цепляюсь руками за его рубашку и тяну на себя.       Кричу, чтобы он остановился, но он не слышит, вместо этого, спустя мгновение, я чувствую жуткую боль от того, что он заезжает мне по лицу своей увесистой рукой. На секунду у меня перед глазами всё темнеет, а голова начинает кружиться.       — Ты ударил меня!       — Ты сам нарвался, Финн. Лучше не мешай мне.       — Эй, что у нас тут за шум такой? — Найт появляется в дверях и его взгляд почти сразу падает на мою покрасневшую щеку. Он подходит ко мне ближе и слегка касается её рукой, — что произошло, сын Финн?       — Ничего, пусть он прекратит это делать! — я отворачиваюсь в сторону и указываю на Фрая, — пусть он остановится, Фрая это убьет, Найт, прошу тебя.       — Рэджи, «Второй дом» не приемлет насилия. Ты плохой, плохой, плохой мальчик. Я тебя сегодня накажу, — Найт проходит вглубь черной комнаты, садится на постель, оглядывает Фрая беглым взглядом, — я хочу перевести его в спальню. У нас появился новый претендент на черную комнату. Будет лучше, если сын Фрай пока не будет возвращаться в реальность.       — Так нельзя, Найт, — я прикладываю свою холодную ладонь к полыхающей от удара щеке и гляжу на него с обидой, — мы убиваем его.       — О, Рэджи знает, что делает. Просто доверься ему, — Найт снова встаёт с постели и подходит ко мне, нежно прикасается руками к моему лицу, держит его в своих ладонях, смотрит на меня с любовью и добавляет: — или же доверься мне. Я не причиню ему вреда, ты же знаешь. Я подарю ему лучшую жизнь, я обещал, помнишь? Я хоть когда-нибудь лгал, Финн?        — Никогда, — я киваю, не свожу взгляда с его чистых, холодных глаз. Чувствую на своих губах его инжирное дыхание, когда он наклоняется ближе к моему лицу, и его шепот меня обжигает:       — Я понимаю, что ты боишься за него. Я тоже боюсь, Финн. Но теперь я его Отец и я не позволю ему страдать, пойми. Как не позволил страдать тебе. Как не позволил страдать любому из вас, — его мягкий шепот проникает в мои уши и словно уносит меня далеко-далеко, за пределы «Второго дома», за бескрайние рапсовые поля, мимо инжирных деревьев, мимо сладкого, воскового аромата жимолости, тянущегося мягким шлейфом, так, что я закрываю глаза и забываю обо всём, — мои милые дети, вы самое дорогое, что у меня есть. Я не причиню вам вреда. Никогда. Ты мне веришь, сын Финн?       Я открываю глаза и вновь сталкиваюсь с холодным взглядом Найта и его тёплой улыбкой, его пальцы нежно поглаживают мою кожу. Рэджи давно ушёл, а постель, где только что лежал Фрай, опустела. Я словно потерялся во времени. Пытаюсь оглядеться вокруг, но ласковые руки Найта всякий раз возвращают мой взгляд обратно, а теплые губы касаются моей кожи и не перестают шептать:       — Доверься мне, как доверял всегда. Доверься мне, Финн.       Я до сих пор не понимал, что в Найте было такого, чего не было ни у кого, кого я встречал до него. Ведь что бы он ни сказал, мы были готовы идти за ним даже в ад. И клянусь Богом, если бы однажды Найт сказал нам, прыгнуть за ним в пропасть — мы бы сделали это, без всякого сомнения. Все, без исключения. Только он так мог, убедить, заворожить, заставить себя слушать и верить себе безоговорочно, используя лишь слово. И всякий раз, находясь в его руках, ты понимал — он не от этого мира. Он больше, чем человек. Он больше, чем наш Отец.       — Я верю тебе, Найт. И всегда буду верить. Ты знаешь.       Видит Бог, Найт пытался, как мог. Пытался дать Фраю ту жизнь, которая в его личном понимании была счастливой. Ведь он дал такую жизнь мне, и я верил в то, что он делает всё правильно. Иначе и быть не могло.       — Выпей, Фрай. Это «Солнечный свет», тебе станет лучше, — я прикасаюсь маленькой чашей к его губам, держу за голову и слегка наклоняю назад, когда мягкая, теплая жидкость со сладким привкусом течет по его гортани, — как ты себя чувствуешь?       — Странно. Что в ней?       — Листья шалфея, розмарина, еще несколько безобидных ингредиентов, ничего из того, чем тебя пичкает Рэджи, — отставляю пустую чашу на прикроватную тумбочку и наклоняюсь к нему ближе. Лаймовые глаза будто пробуждаются ото сна, а я прикасаюсь губами к его уху.       — Мне хорошо… мне хорошо с тобой, Финн.       — Не представляешь, как я рад это слышать, — я слегка прикусываю мочку его уха маленькими клыками, и он едва заметно постанывает, — я сделал тебе больно?       — Нет, сделай так еще раз. Мне нравится… — он подаётся ко мне навстречу, а я снова припадаю губами к его ушам, к его теплой коже, пахнущей жимолостью, к горячим рукам, к нежности, которая окутывает нас обоих, — скажи, что это никогда не закончится?       — Это никогда не закончится, — я целую его тонкие ключицы, спускаясь всё ниже.       Касаюсь горячими губами его светлого живота, еще ниже, его мягкий томный стон снова наполняет спальню, залитую уходящим солнцем. Блики в его глазах горят ярким огнём. Пробираюсь под резинку его нижнего белья, стягиваю легким движением и прикасаюсь к нему влажными губами, обхватываю его член руками, погружаю всё глубже, пока его дыхание тяжелеет с каждой секундой.       — Иди ко мне, Финн, прошу тебя… — его ватные руки тянутся к моим волосам, мягко притягивают к себе, а я сажусь на него сверху и терпко целую его в губы. Горячие руки Фрая обжигают мои бедра, а я впиваюсь в него всё сильнее, прижимаюсь к нему еще крепче, так, чтобы он оказался во мне полностью.       Кровь шумит у меня в ушах, его кожа пахнет еще более пряно, руки становятся раскалёнными, а сладость наполняет меня до кончиков пальцев. Его голос сквозь пелену удовольствия звучит так сладко, что у меня голова идёт кругом. Уходящее солнце сменяется на промозглую темноту. Мягкий свет от парафиновых свечей тускло освещает помещение просторной спальни, а я до сих пор не могу от него оторваться. Пока я облизываю его мягкие губы, он, не переставая, шепчет:       — Я люблю тебя, Финн, я люблю тебя… люблю…       — Правда? — я отрываюсь от него и заглядываю в его глаза, полыхающие огнём, а он смотрит только на меня и повторяет:       — Я люблю тебя, Финн.       На мгновение я чувствую жуткий укол, будто я его обманываю, будто мы все заставили его верить в то, чего никогда не было и мне становится так тошно, так гадко, что хочется искупить эту вину, но я не представляю, как. Я смотрю в его нежное, покрасневшее лицо, в его влюбленные, теплые глаза и говорю так искренне и так честно, как только могу:       — Я всегда буду выбирать тебя, Фрай.       Каждая наша ночь проходит словно в сладком, пьянящем тумане, так, будто мы остались одни во всём этом доме, во всём этом мире. Он не отрывает от меня своих рук, а я не отлипаю от его губ до самого утра. И, кажется, будто это будет продолжаться вечно. Но с каждым рассветом Рэджи вторгается в наш крошечный мир и разрушает его своими новыми порциями уколов, после которых Фрай проваливается в забытье и приходит в себя лишь на короткое время.       За эти несколько недель он потерял в весе, потому что препараты, что колет ему Рэджи притупляют аппетит и не дают ему нормально уснуть. А когда он просыпается и смотрит в окно, то не видит разницы между временами суток, знает лишь, что за окном цветет инжир и изредка токует стрепет. Не понимаю, о чем он говорит, здесь такие птицы даже не водятся. Фрай всё чаще говорит о вещах, которые невозможно понять, он, будто находится в нескольких местах одновременно и уловить ход его мысли бывает порой сложно.       — Мы должны справиться с этим до заморозок, — он медленно моргает и смотрит в одну точку, — у нас мало времени. Скоро начнутся заморозки…       — Фрай, за окном весна, о каких заморозках ты говоришь? — я мягко глажу его по щеке, убираю за ухо прядь угольно-черных волос.       Его мутные глаза глядят сквозь туманную пелену, он переводит на меня медленный взгляд и повторяет таким глубоким, запредельным голосом, от которого у меня мороз по коже бежит:       — Я умираю, я чувствую это. Убери меня до заморозок.       — Господи, Фрай, что ты такое говоришь? С тобой всё будет в порядке.       Я успокаиваю его, но в душе в это не верю. Я знаю, что если они продолжат пичкать его этими уколами, то рано или поздно он просто сойдет с ума. Это лишь вопрос времени. А всякий раз, когда я подхожу к Найту и задаю один и тот же пресловутый вопрос, то слышу от него один и тот же однотипный ответ:       — Осталось совсем немного. Скоро всё закончится, и он станет полноценной частью нашей семьи, сын Финн.       — Когда всё закончится, он сойдёт с ума, Найт. Прошу тебя, останови это, — я умоляюще смотрю в его холодные глаза, а он ласково мне улыбается и кладёт свои ладони на мои плечи.       — Сын Финн, ты хочешь, чтобы его прежняя жизнь всплыла наружу, и он вновь стал несчастлив? Только представь, как он будет страдать о том, что потерял, представляешь? Ты хочешь для него этого?       — Не хочу, нет.       — Никто из нас этого не хочет, Финн. Поэтому чтобы дать ему новую жизнь, мы должны забрать его старую. Полностью, слышишь меня? Мы должны забрать её без остатка.       — Это сведет его с ума, Найт… — я отвожу взгляд в сторону Фрая, который таращится в одну точку, бормочет что-то себе под нос и напрочь выпадает из реальности, — посмотри на него, он вообще ничего не понимает. Дальше будет только хуже.       Ни то, чтобы я хоть сколько-нибудь сомневался в том, что делает Найт, дело было в том, что я слишком боялся потерять Фрая, ведь только с ним я чувствовал себя так, как никогда до этого и я хотел сохранить это состояние всеми силами.       — Хорошо, сын Финн. Думаю, ты прав. Думаю, мы можем попробовать дать ему глоток чистого рассудка, — Найт говорит это после длинной паузы и мягко улыбается мне, — приведи его к полудню в сад. Свежий воздух пойдёт ему на пользу.       — Спасибо, Найт.       Фрай пропускает утреннюю порцию уколов, да и обеденную тоже. Я помогаю ему с душем, завтраком и одеждой. Расчесываю его немного отросшие черные волосы, а он не сводит глаз с моего отражения в зеркале. Улыбается мне ласковой улыбкой, а его взгляд уже не кажется мне таким мутным. Обхожу вокруг, застегиваю белоснежную хлопковую рубашку, а он нежно поглаживает мои запястья, не отводит от меня взгляда, а я всякий раз думаю о том, что однажды он увидит в моих глазах правду. Ту правду, которую мы от него прячем, и тогда он на самом деле сойдёт с ума. Не из-за уколов и препаратов, которые Рэджи скармливаем ему ежедневно, а именно из-за нас с Найтом.       Впервые за всё время нахождения в стенах «Второго дома», Фрай оказывается на улице, в инжирном саду, на заднем дворе дома. Найт сидит среди деревьев на длинной деревянной скамье и тянет к нему руку. Фрай поднимает голову и в его лаймовых глазах отражается полуденное солнце. В воздухе витает свежий запах жимолости, тонкий запах рапса и пряный аромат горячего инжирного вина.       — Присядь со мной рядом, Фрай, — Найт, не дожидаясь ответа, хватает его за руку и мягко притягивает к себе. Фрай еле перебирает ногами, в руках у него длинная, дубовая трость, а затем плюхается на скамью, почти вплотную к Найту, — тебе нравится здесь?       — Я не понимаю, где я, — Фрай мотает головой, оглядываясь по сторонам, его речь кажется заторможенной.       — Ты во «Втором доме», Фрай. И другого у тебя нет. Ты помнишь это?       — Я живу здесь? — снова оборачивается, на зеленые деревья, на падающие листья, на раздавленные, подгнившие плоды под ногами, на свои бледные руки, на деревянную трость, упирающуюся о скамью, и снова переводит взгляд на Найта, на его нежную улыбку, и блестящие холодные глаза, которые на солнце кажутся еще более прозрачными, — мой дом выглядел иначе.       — Теперь он выглядит так, — Найт прикасается к его рукам и мягко их сжимает, с тоской смотрит в его глаза, а затем говорит: — я хочу быть с тобой честным, Фрай. Ты мне позволишь?       — О чём ты?       Найт двигается к нему ближе и с заботой обнимает, прижимает к себе так любяще и так крепко, будто готов с ним проститься навсегда. А через мгновение, я слышу, как Найт шепчет ему на ухо:       — Твоего дома больше нет. Твоей прежней семьи больше нет. Твоей старой жизни тоже нет. У тебя не осталось ничего, Фрай. Только мы. Только «Второй дом», слышишь?       — Ч-что… что ты такое говоришь? — заторможенный голос Фрая превращается в срывающийся и охрипший, а длинные пальцы Найта копошатся в его угольных волосах и прижимают его голову к своей груди. Он прикасается губами к его макушке, а затем повторяет снова и снова:       — У тебя ничего не осталось, Фрай. Ничего не осталось по ту сторону. У тебя больше ничего нет. Мне очень жаль. Мне так безумно жаль. Так жаль, Фрай.       — Не… не говори так… — его непонимающий, сломанный голос превращается в глухой, печальный плач, тихий и утробный, гулкий, словно доносится откуда-то из-под земли, а мне хочется обнять его и сказать, что это всё не правда, но я верю Найту. Найт всегда всё делает правильно.       — Как… как это произошло?       — Это уже неважно, Фрай. Но, послушай меня внимательно, — Найт держит в руках его влажное лицо и не перестаёт шептать, ласково, любяще, так искренне и обжигающе, что мне хочется утонуть в его шепоте, — теперь у тебя есть «Второй дом», есть место, которое станет твоим оплотом. А еще семья. У тебя будет новая семья. Наша семья. Я, Финн, посмотри на него, — Найт кивает в мою сторону и нежно улыбается, растирает холодные влажные слезы по щекам Фрая, — посмотри, как он любит тебя. Мы все тебя любим. Мы и многие другие. Вся наша семья, Фрай. Мы принимаем тебя, слышишь? С твоими тайнами прошлого или без них, мы принимаем тебя.       Фрай поднимает на меня свои влажные глаза, а я мягко машу ему рукой, любяще улыбаюсь, а его будто блуждающий впотьмах взгляд смотрит сначала на меня, потом на Найта, будто он ищет подтверждение его словам, но не может его найти. В конце концов, Найт прикасается губами к его холодным щекам и шепчет:       — Я стану для тебя всем.       Его мягкий шепот смешивается с шелестом листвы, с крупными каплями дождя, с ароматом жасмина и трав, кажется, будто он доносится даже до меня и проникает в мои ранние воспоминания о «Втором доме», когда Найт и мне обещал стать для меня всем. И он не соврал. Так оно и вышло. Найт никогда не врал.       — Наша семья теперь — твоя семья, а «Второй дом» — твой дом. Ты останешься с нами, Фрай?       Фрай не сводит с него глаз, будто всё еще пытаясь принять новую правду. Гримаса ужаса, недоумения и облегчения застывает на его лице, он открывает рот, но не произносит ни слова, а Найт с любовью обнимает его за плечи и не выпускает из своих объятий, весенний ветер развевает его угольно-черные волосы, а я снова слышу ласковый шепот, пахнущий инжиром:       — Ты должен пойти со мной.       — А моя жизнь…       — Твоя жизнь здесь, Фрай.       Тогда, казалось, будто Найт действительно убедил Фрая в том, что «Второй дом» стал его единственным домом, а все мы его единственной семьей. Найт считал, что новая правда позволит ему быстрее свыкнуться с его новой жизнью, и тогда его не придётся пичкать уколами до бесконечности. Всё встанет на свои места, все обретут друг друга и на крышу «Второго дома», наконец, опустится мир и покой.       Но на деле всё вышло с точностью да наоборот. С тех пор, как Найт сказал, что от прежней жизни Фрая ничего не осталось, Фрай всё чаще начал интересоваться своим прошлым, а именно как он попал сюда, как давно он здесь находится и, главное, почему он больше не может вернуться обратно.       — Скажи мне, Финн! Ты ведь что-то знаешь, так? Блять, не утаивай это от меня, ты не можешь.       — Фрай, пожалуйста, у меня нет ответов на твои вопросы.       — Я знаю, что есть, — Фрай не перестает смотреть на меня, как на предателя, а мне становится так тошно от этих тайн, что хочется провалиться сквозь землю, — зачем ты это делаешь?       — Я не знаю, Фрай. Я не знаю.       — Но как-то же я попал сюда! Как давно? Ты видел? Ты ведь что-то видел. Почему бы тебе просто не рассказать мне?       — Почему бы тебе не послушать Найта и не начать жизнь заново? Посмотри, мы живём в раю, — я окидываю взглядом часть улицы с цветущими деревьями, бескрайними просторами, пахнущим терновником и весной, часть нашей общей спальни, в которой мы разделили самые теплые ночи, мягкий оранжевый свет и атмосферу забытья в которой ты отрываешься от всех проблем мира, — давай останемся здесь, Фрай. Вместе, как и всегда.       — Как мы с тобой сюда попали, Финн? — а он словно не слышит меня вовсе, продолжает задавать одни и те же вопросы по сотому кругу, — как мы здесь оказались?       — Господи, да какая разница? «Второй дом» не любит прошлое. Давай жить сейчас, прошу, Фрай.       — Черта с два. Ебал я такую жизнь!       Если все эти вопросы мне он мог задавать, не опасаясь, то в случаях, когда он задавал их Найту, то незамедлительно получал новую порцию психотропов, а все следующие сутки проводил в тумане. А я не отходил от его постели, держал его за руку и ненавидел себя за беспомощность.       Спустя несколько дней приёма, он вновь превращался в послушного Фрая, который не мог обойтись без посторонней помощи. Который передвигался на инвалидном кресле, который капал слюной и которого расшевелить можно было только при помощи «Солнечного света». Даже его новая жизнь постепенно начала погружаться в забвение, но бывали короткие моменты, когда его сознание словно выплывало наружу и давало о себе знать. Тогда он смотрел на меня так осознанно, его зрачки дрожали от страха, а он говорил придавленным шепотом, лишь бы никто не услышал:       — Ты должен помочь мне уйти отсюда.       А я прижимаю его к себе, сидя на широком подоконнике, нежно глажу по спине и лишь болезненно шепчу в ответ:       — Я сделаю для тебя всё, что угодно, но не это.       А сам в душе понимаю, что именно это я и должен сделать, но духу у меня на это не хватает, потому что я боюсь его потерять. Его и Найта. Мою жизнь, которая сейчас состоит лишь из них двоих. Но то, о чём Фрай просит — правильно. Несомненно.       С каждым новым днём его состояние становится лишь хуже. Найт уверяет меня, что всё под контролем, что он знает, что делает. Что он его Отец и что он не позволит ему «уйти». Что он спасёт его, что подарит ему лучшую жизнь. Повторяет раз за разом, что он обещал, а значит, не может поступить иначе. А я каждый следующий день смотрю на побледневшего Фрая, на то, как трясутся его руки, на то, как его рвёт травой и инжирным вином. Как он говорит вещи, которых не понимает, как каждый свой новый день проводит в лихорадочном бреду, и всё больше понимаю — если я ничего не сделаю — я потеряю его в прямом смысле этого слова.       — Прости, Найт, я должен.       Добавляю в маленькую деревянную чашу «Солнечный свет» и пытаюсь разбудить Фрая. Он нехотя жмурится, но глаз не открывает. Я прикасаюсь к его подбородку и пытаюсь влить в него порцию «Солнечного света». Совсем скоро это его взбодрит. Он недовольно мычит, но довольно быстро успокаивается. А я считаю до трёхсот и не свожу с него глаз.       — Сейчас всё будет в порядке, Фрай. Еще немного, — я держу его за руку, гляжу в его лицо, пытаясь запомнить до малейших деталей, а в моей глотке стоит такой ком, из-за которого, кажется, я вот-вот задохнусь.       Я вытаскиваю Фрая из постели, закидываю его руку себе на плечо и пытаюсь выволочь из спальни. Он едва перебирает ватными ногами, валится на меня почти всем весом, а я упираюсь в стены, чтобы не упасть. Здесь слишком темно, лишь одинокий, тусклый ночник горит у прикроватной тумбочки. Шепчу ему, чтобы не шумел, а он раз за разом спрашивает одно и то же:       — Заморозки уже начались?       — Не будет никаких заморозок. Я не позволю, — я крепче прижимаю его к себе и иду вперед, по темноту коридору, к свету восковых свечей, к залу, к выходу отсюда, к свободе и жизни. К другой жизни, но хотя бы сознательной.       — Куда мы идем, Финн? В сад?       — Нет. Не шуми, прошу, иначе он услышит, — я прикасаюсь к дверной ручке и отворяю её. Двери «Второго дома» всегда открыты. Таковы правила. На улице темно, лишь вывеска горит тусклым желтым светом, откидывая на землю круглое рыжее пятно. Гравий хрустит под моими ногами, я волоку его всё дальше от «Второго дома», а Фрай оглядывается назад и взгляд этот полон страха.       — Он не хочет меня отпускать. Он не хочет.       — Садись в машину, Фрай, — я заталкиваю его на переднее сиденье, а он не отводит взгляда от «Второго дома», смотрит на него так, будто чудовище увидел, не меньше. Расширенные лаймовые глаза полны этого запредельного ужаса, а побледневшие губы повторяют снова и снова:       — Он не хочет, чтобы я уходил. Он не хочет меня отпускать.       — Он сведет тебя с ума, если ты не уедешь, — я возвращаю ему обратно рюкзак с его вещами, — твои документы, деньги, ключи, права. Как приедешь в город, найди свою машину. Она стоит в Хобс Айленд на Брайт Уотер Лейн, недалеко от Блумфилдского кладбища. Ты меня слышишь, Фрай? В Хобс Айленд. И постарайся не попадаться полиции.       — Что? А как же ты?       — Ты должен убраться отсюда, — поворачиваю ключ зажигания, и подъездная дорожная освещается ярким светом. Мельком поднимаю глаза на зеркало заднего вида, на двери «Второго дома». Там никого, но я своей спиной буквально ощущаю чужой взгляд.       — Финн, что происходит? — потерянные глаза Фрая бегают по салону машины, оборачиваются на фасад «Второго дома», на моё лицо, застывшее в какой-то болезненной гримасе.       — Слушай меня внимательно, Фрай. Я довезу тебя до ближайшего населенного пункта. Ты доберешься до Хобс Айленд, заберешь свою машину и уедешь отсюда так далеко, куда глаза глядят. Пообещай мне, Фрай, — я хватаю его руку, крепко сжимаю его ладонь в своих холодных руках, а он не сводит с меня непонимающего, туманного взгляда, — пообещай мне это, умоляю.       — Зачем ты это делаешь?       — Я не хочу, чтобы ты сошел здесь с ума, потому что именно это с тобой и происходит. Я не могу тебя так потерять, прости меня.       — Ты меня пугаешь, Финн. Скажи, что мы вернемся обратно?       — Нет, больше нет, Ты больше не вернешься сюда. Я на это надеюсь, — прикасаюсь кончиками пальцев к его лицу, и мне хочется кричать от удушья. Его теплый помутненный взгляд смотрит на меня с любовью и тревогой и будто не до конца осознает, что здесь вообще происходит.       Фрай смотрит на меня с тревогой, а его взгляд выглядит так, будто он тоже пытается запомнить меня до малейших деталей, но в его памяти эти короткие образы совсем не удерживаются. Я знаю, что как только он уедет отсюда, я растворюсь в его голове словно дым, будто меня никогда и не было. Осознавать это больно до безумия, но так будет лучше.       — Ты меня оставляешь?       — Я всегда буду выбирать тебя, я ведь тебя люблю, Фрай.       — Тогда почему? — он не договаривает вопрос, но я и так понимаю, о чем он говорит.       — Однажды я потерял человека, которым дорожил. Мои слова её убили, знаешь. Я не хочу, чтобы мои действия или бездействие убило и тебя тоже. Прости меня однажды, ладно? — я завожу мотор, снова бросаю короткий взгляд на двери «Второго дома», но на сей раз сталкиваюсь с холодным взглядом, стоящего на пороге Найта, и жуткий грохот сердца будто сотрясает моё тело, — прости меня, Найт.       Найт стоит на пороге «Второго дома», аккурат между теплым залом, залитым горячим светом, пропитанным курительным дымом и той стороной, которой он до смерти боится. Его пронизывающий, ледяной взгляд устремлен на меня, но его лицо спокойно. Оно не выражает ничего, лишь смирение, холод и покой.       Я давлю на педаль газа, моё сердце грохочет вместе с ревущим мотором, светлый силуэт Найта остаётся маленьким белоснежным пятном, словно далеким светом в промозглой темноте, а я прибавляю скорости и больше не оглядываюсь назад.