Ma Prima amoureuse posthume

В зале немного меркнет свет от пары ламп, а под коленями саднит даже слишком привычно, иногда зуд такой сильный, что хочется насильно упасть на холодный пол, перебивая болью все остальные ощущения. Но, конечно, синяки не украсят его дебют на сцене, наверное и полупрозрачное трико не скроет фиолетовые разводы. Если честно, Чонвон не знал к чему именно готовится. Вот дебют, а дальше… а дальше нужно по сценарию разорвать какую-нибудь связку, да поважнее, и закончить карьеру на самом пике известности. Сумасшедше, но мысли о таком лишают воздуха минут на 5 точно, так ужасно и захватывающе, целый сюжет для фильма, чтобы жалеть себя всю жизнь, но не уйти побеждённым и совершенно не в форме. Волосы немного отливают остатками лака, а в зеркале это запутавшиеся фианиты, что тянуть у раковины придётся около получаса — самая приятная рутина вечера. Рассматривая себя во мраке комнаты, он ловит себя на мысли, что пучок смотрелся бы очень мило, с вплетенными перьями и невидимками где-то в висках. Выглядит это будто поиски экстрима, чтобы преподаватели смутились, а парни с параллельной группы засмотрелись непозволительно долго. Острых ощущений очень не хватает, в свои семнадцать хочется чуть больше свободы, а ещё точно найти применение своих способностей. Правда мужчина со второго ряда после первого выступления уже всё давно знает. Младший догадался сразу, ведь такой страх испытывал впервые. И это было чертовски хорошо. Тот смотрел с какой-то диковинкой в глазах, точно выбирает чем поужинать, а Чонвон как ребёнок радуется, всё так ново, необычно и ненормально. Когда его выхватывает рука после одного из выступлений ноябрьским вечером, хочется пищать и одновременно припасть к чужой груди, а ещё безумно хочется продолжения, чтобы дышать трудно и очень опасно. — Ты можешь даже пуанты не снимать, они слишком мне нравятся, — Джей слегка прикусывает мочку младшего и придерживает у стены, чуть сводя чужие локти за спиной, — Если честно, мне интересно, насколько ты вообще можешь быть гибким. — Не хватает экзотики? — скулит тихо в стену напротив и еле сдерживается, чтобы не дать назад, ибо это слишком для первого раза. — Ты пахнешь озером и розовыми цветами чая, ты приторный, мой лебедь. Поэтому хватает его за крылышки и тащит к себе, подгибает чужие коленки на шелку и берёт совсем не романтично, без художественных оборотов как в книжках и долгих сладких поцелуев. Это явно, что Чонвону не хватало, когда решают за него, давая просто распластаться на перилах и, зарываясь носом в одеяло, закатывать глаза от очередного толчка сзади, прямо под блестящей юбкой из его личного гардероба. Джей отлично справляется с убийством тела, медленно кусает у ключиц и скручивает руки выше ещё сильнее, буквально оставляя часть того в этих простынях. Чтобы понять искусство, нужно прикоснуться к нему, так сказал когда-то его профессор, а теперь он не просто касается, а выдавливает крики из этого искусства, с самыми не искусными словами на свете. — Ты очень вкусно выглядишь с этим корсетом, знаешь? — Ты правда хотел меня съесть на дебютном выступлении, я тогда ещё понял, — кислорода для слов хватает еле еле, но отметить данный факт хотелось всё это время, до того, как Джей и вправду откусит часть его спины. — Я не трону тебя, если ты разденешься до конца, не хохлись. И думать не надо, чтобы счесть это за правду. Лжёт красиво, не поспорить. А Чонвон правда хмурится — не все костюмы закроют черничное на плечах, так что заботливо подвигает бёдра к тому и выдыхает от каждого оставленного следа зубами внутри, слегка ерзая от ощущений. И после думает, что юбка всё-таки не самая дорогая, да и отстирать можно, поэтому приспускает ниже и пачкает белым, чувствуя внутреннее удовлетворение от больше не стягивающей талию вещи. А талия и вправду ослепительная, хочется запятнать крупными ладонями, но тихо, незаметно, желательно в ночи, когда танцора разбудить трудно. Хочется увидеть, как Чонвон будет мягко подрагивать во сне под чужим телом, неосознанно сжиматься клубком, комкая в тонких пальчиках одеяло. И будет чересчур влажно, мокро меж бёдер, а ещё очень хорошо, чтобы не открывать глаза и просто просить ещё и ещё, чтобы нега длилась дольше, чем нужно. А Джей не привык отказывать. Признаться, пуанты всегда вызывали дрожь в коленках, выглядя маняще на узких ступнях мраморных девушек за дверью зала, когда ребёнком Чонвон украдкой смотрел за легкими движениями сестры на тренировках. Хотелось так же, смело разрезать воздух и растворяться в головокружительном фуэте, расти по карьере и… точно не ложиться под черноглазого незнакомого мужчину, что сжирает взглядом всё выступление, ловит каждое движение и ещё ловит за локти по воскресеньям, когда тому приходится сбегать пораньше с тренировок к холодным белым стенам с картинами и таким же холодным бусинам глаз хозяина этих самых картин, что встречает всегда с поцелуями за ухом и пальцами в загривке. А дальше награждает толчками где-то меж тонкой бежевой тканью на ногах, что точно разорвана по шву на ягодицах, отодвинута по бокам, чтобы не сковывала движения под ним. И если честно, так заманчиво пуанты не выглядели на его ножках очень давно, с тех самых времён детства. В отражении зеркала они казались очень милыми и несуразными, но сейчас, когда Чонвон видит своё запыхавшееся и полусогнутое отражение в зеркальном шкафе напротив кровати, когда обвивает талию атласной обувью, кажется, что сидят они как никогда лучше, удобнее, чем на обычных выступлениях. — Я могу увидеть твой аттитюд? — Прямо… сейчас? — Прямо здесь, моя балерина Для моей примы, блиставшей совсем недолго на сцене, что увековечила своё тело на одной из сцен большого театра, закончив как в своих самых потаённых желаниях — разрывом связок. Безвозвратно и любовно, только для себя, только для зрителей. 17 мая 1997 года.