The Bifurcated Path

Когда Феликс был совсем маленьким, песчинка попала ему под ноготь и застряла под нежной кожей, в месте соприкосновения пальца с ногтевым ложем. Оттуда она проникла под кожу, затерявшись под плотью и мышцами, и обожгла, продвигаясь вниз по руке и груди. Что-то горело, а что-то болело, но как он ни старался, так и не смог определить ни причину, ни лекарство. Зуд лишь рос и увеличивался, не утихая. Долгие дни от восхода солнца и до самого его заката, он проводил на пляже, то заходя в воду, то выходя из неё, пока не выбивался из сил в поисках облегчения. Ночи, проведённые под звёздами, заставляли сомневаться во всем. Звёзды в своем вечном молчании никогда не отвечали ему. Сегодня зуд на коже Феликса особенно силён и ощутим, в частности, на его ладонях и ступнях ног. Блондин пробуждается от него в предрассветные часы, когда золотое солнце только начинает ползти по лиловому небу. В квартире уже душно от жары, несмотря на то, что солнце ещё не взошло. В этом тихом и лиминальном пространстве его чувства обостряются. Феликс чувствует корень каждого волоска на макушке и тяжесть каждой капли пота, стекающей по его спине в жару. Несмотря на то, что он не ложился спать до раннего утра, он никогда не чувствовал себя более бодрым. Феликс натягивает одежду поверх белья, в котором спал прошлой ночью, умудряется найти свои ботинки, несмотря на то, что не включил свет в своей комнате, и выбирается из квартиры. Есть только одно место, куда можно пойти, потому что это единственное место, которое хоть немного успокаивает жжение на его коже. Феликс любит пляж, но пляж не всегда любит его. Полуденное солнце обжигает его кожу, даруя лицу новые веснушки, а туристы заставляют чувствовать себя чужим в собственном городе. Однако, когда солнце едва скрывается за горизонтом, ярко сияющая луна высоко колышется в объятьях звёзд, а город мирно спит со всеми его жителями, пляж любит его в ответ. Прохладная вода и свежий воздух успокаивают все раздражённые места на его теле, где песок протёрся между кожей и мышцами. Феликсу требуется несколько минут, чтобы добраться до океана, и несколько секунд, чтобы потеряться в грохоте волн, разбивающихся о тёплый мокрый песок. Он снимает обувь, неся её в руке. Идёт по линии, где прилив морских волн встречается с пляжем, наслаждаясь ощущением щекочущей его ноги пеной. Он спускается к стене каменного причала, и ему странно, даже нервно видеть другого человека, сидящего на его любимом насесте среди скал. Ноги человека свисают с древней скалы со своеобразным желобком посередине. В детстве в этом бассейне среди скал он часами вычерпывал из маленьких луж севших на мель гольянов и крабов. Это место напоминает ему о… — Феликс? — И тотчас зуд усиливается, словно алая сыпь разветвляется по коже. Он никогда не сможет забыть этот голос. — Чан?

________________________________________

Феликс не знает, когда эта песчинка застряла у него под кожей, но он уверен, что это произошло, когда он был совсем маленьким. Он сидел на корточках у причала, изо всех сил стараясь сохранять равновесие, отчаянно вычерпывая и выбрасывая гольянов и крабов, застрявших в маленьких озёрах глубокого бассейна. Крабы щипали кожу между пальцами, а рыба была склизкой на ощупь, и хотя всё это было невероятно неприятно, Феликсу приходилось делать это. — Когда наступит прилив, их смоет обратно. Феликс смотрит вверх, и когда он поднимается, кровь снова приливает к его голове. Головокружение касается висков, охватывая мозг, когда яркость солнца сочетается с резким движением и солёными брызгами морской пены в глазах. Мальчик выше, его голос чуть глубже и, по всей видимости, он немного старше. Ликс не может разглядеть черты его лица из-за того, что солнце светит ему в глаза, но он знает, что есть шанс пятьдесят на пятьдесят, чтобы узнать, каким он будет. Либо он будет таким же, как старшие мальчики в церкви, которые хорошо к нему относятся, показывая смешные видео, когда они садятся за компьютер в молодежной комнате. Либо он станет таким же, как старшие мальчики в школе, которые дразнят его, когда видят, что он приходит в танцевальную студию после уроков. — Не успеет смыть, — Феликс смотрит на свою руку и видит небольшую ссадину на коже. От камней ли это или от крабов, он не уверен. — Чайки схватят их быстрее. Рука присоединяется к его ручке, зачерпывая и швыряя гольянов и крабов в море, как будто они ничто. В этом действии Феликс находит ответ на вопрос, что из себя представляет этот мальчик. Кажется, что этот день длится целую вечность. Он загрузил на свой синий iPod все американские рэп-песни, которые так не любит мать Феликса, а сейчас они слушают их вместе, поедая мороженое в кафе миссис Ксу и возятся с обветшалыми игровыми автоматами в подсобке, пока их не выгоняют. Он сказал, что его зовут Чан, но когда мама, наконец, позвала его домой, она называла его Крисом. Но для него его имя — Чан. Может быть, в тот день на пляже, когда он порезал руку о камень… Возможно, именно тогда песок проник под его кожу.

________________________________________

— Как ты оказался в городе? — Феликс улыбается, несмотря на то, что он уверен в том, что его сердце остановилось. Прошли годы. — В последнее время тебе трудно летать незамеченным, да? — Опоздал на самолёт, — Чан сгибается, погружая руку в озерцо бассейна. Звук волн, бьющихся о скалы, отдаётся в ушах Феликса. — Взял напрокат машину в Сиднее и не останавливался, пока не вернулся домой. Моя сестра недавно родила. Я чувствовал, что должен быть здесь. — Давно пора, — смеётся Феликс, а от улыбки появляются милые ямочки на щеках. — Я видел её на рынке на днях. Она была огромной. — Что ты всё ещё делаешь в Порту? — Чан смотрит на него, нахмурив брови, но при этом улыбаясь, и в этот момент сердце Феликса снова начинает биться. — Каждый раз, когда я разговариваю с мамой, она рассказывает мне о том, как видела тебя по телевизору. — А, — Феликс проводит пальцами по волосам, бросая взгляд на воду, которая уже начала сиять серебром под быстро восходящим солнцем. — Утреннее шоу здесь, дома, не совсем то же самое, что MBC. — Да, но у моей мамы нет MBC, так что это не так уж и важно. Чан спрыгивает с небольшого камня и с хрустом падает на песок. В этот момент Феликсу снова десять. Его свежая пара конверсов прилипла к тротуару возле сувенирного магазина, рядом с розовым комком жевательной резинки. Он дёргает, тянет и, медленно отклеиваясь, вяло движется вперёд, навстречу Чану. Тем не менее, объятия с Чаном кажутся самой естественной вещью в мире. Несмотря на то, что день только начался, на улице уже стоит удушающая жара. Тем не менее, Чан одет в расстёгнутую джинсовую куртку. Его кожа обжигает при прикосновении, и от него пахнет дорогим одеколоном. — Я так сильно рад видеть тебя, Чан.

________________________________________

Однажды днём они спускаются к набережной, забрасывая четвертаки в автомат для скибола в прибережном кафе миссис Ксу и слушая музыку на iPodе Чана. Они наслаждаются до тех пор, пока четвертаки не заканчиваются, после садясь на рампу для игры в скибол, перекидывая ноги через выступ. Вставляя один наушник в своё ухо, а другой протягивая Чану, Феликс одним ухом вслушивается в писклявый слащавый голос Ники Минаж. Другим ухом он слушает, как Чан слово в слово повторяет каждую строчку, не обращая внимания на то, что он только что попросил всех посетителей кафе называть его Барби. Взгляд Феликса метается от неоновых часов на стене к ухмыляющемуся лицу Чана и снова к часам. Уже почти пять, и ему нужно скоро уходить в молодёжную церковную группу. Он никогда не пропускает занятия, но мысль о том, чтобы оставить Чана, звучит почти так же ужасно, как прогул. — Хочешь пойти в мою церковь? Там есть еда и баскетбол. И вот так Феликсу не приходится прощаться с Чаном по четвергам в 5:00. Они проводят вместе неделю за неделей, пока ему не исполняется тринадцать, а Чану почти шестнадцать. Может быть, это происходит в церкви после занятий в группе, где песок проникает под кожу Феликса. Уже почти одиннадцать. Молодёжная группа уходит в девять, но по какой-то причине отец О’Нил ещё не прогнал их. Мама Чана в эти дни работает по ночам, поэтому она не забрала их, а мама Феликса, вероятно, просто решила, что он снова остался у Чана. Так и сейчас. Мама никогда не разрешала ему оставаться где бы то ни было на ночь. Никогда. Сначала это было единожды, потом дважды, а теперь, похоже, её это совсем не беспокоит. Забавно, что Чан так влияет на людей. С его улыбкой и обаянием он мог бы попросить весь мир, но он просит так мало. Именно по этой причине, полагает Феликс, отец О’Нил не прогнал их, а вместо этого велел им закрыть и запереть металлический контейнер, в котором хранятся баскетбольные и ребристые мячи для кикбола, на асфальтированной парковке. А потом просто оставил их одних. Они прихватили телефон Чана, что лежал на краю низкого бетонного выступа у сарая садовника. Звук бита теряется в жарком ночном воздухе, и это заставляет музыку звучать плохо, ритм становится жестким, но голос Феликса возвышается над плохим звуком. На улице темно, но их освещает свет неподалёку возвышающегося фонарного столба. Пот выступает на затылке и струйками стекает по спине. Чан прощупывает грань границ и проникает в пространство младшего, задирает голову, ухмыляясь, словно собирается украсть iPod из его заднего кармана и больше никогда с ним не расставаться, потому что он всё ещё хранит тепло рук Феликса. Но Феликс уже не тот ребенок, которого Чан видел на набережной три года назад. Он больше не тот человек, который никогда не слышал микстейп. Он купается в поэзии и плывет по течению. Не так хорошо, как Чан, но достаточно хорошо, чтобы не утонуть. Феликс вчитывается в куплет и рэпует в точном соответствии с музыкой. Его не волнует, что это всего лишь подражание развязности Чана. Он встречает ухмылку Чана губами. Ему всё равно, что он на несколько дюймов ниже, ведь он использует своё тело наилучшим образом, нарушая личное пространство старшего. Пальцы вцепляются в петлю его пояса, и внезапно всё меняется. Чан приближается к его лицу, сокращая расстояние между ними. Руки Феликса обвиваются вокруг шеи русоволосого и это простое действие меняет все. — Перед моей сексуальностью и привлекательностью никто не в силах устоять, — слова выходят надтреснутыми и сломанными. Феликс понятия не имеет, что сейчас творит, и можно с уверенностью сказать, что всё, что он делает — полный отстой. Но Чан не смотрит на него, как на неумёху. Может быть, дело в уличных фонарях, может быть, дело в жаре, но он выглядит так, будто ему это нравится. Он выглядит счастливым. Всё, как нам показывают в фильмах: словно Феликс зажал кнопку перемотки вперёд, а Чан — кнопку замедленной съёмки в тот миг, когда губы старшего прижимаются к его губам, потрескавшимся и теплым. На какую-то долю секунды Феликсу кажется, что он должен чувствовать себя виноватым за свой первый поцелуй на парковке у церкви. Ему кажется, что он должен чувствовать себя очень виноватым за свой первый поцелуй с другим мальчиком… на церковной стоянке. Но он не чувствует. Совсем нет. Нисколько. Чан пахнет дорогим одеколоном, который хранится на комоде в его комнате, и более свежим кондиционером для постельного белья, который использует его мама. Иногда одежда Феликса тоже так пахнет, если он остаётся надолго в прачечной, чтобы постирать бельё. Это самое лучшее, что он когда-либо делал.

________________________________________

Бледный утренний свет приглушается лиловым небом, когда солнце сонно ползёт вверх. Зуд распространяется от груди Феликса, где их тела прижались друг к другу, до его нижней губы, которая дрожит. Чан так близко, что он чувствует его дыхание на своем носу. В одно мгновение десятки, если не сотни свиданий, на которые ходил Феликс, и горстка отношений, которые у него были, вылетают в окно, растворяясь с порывом ветра. Достаточно обнять его, и он снова становится тринадцатилетним. Это похоже на то, как он часами сидел над учебниками, чтобы выучить корейский. Он лелеял эти слова в себе весь день. Слова плавали в его мозгу, словно те рыбки в аквариуме, кое-как находя выход из ушей, потому что их было так много… Но когда он действительно нуждался в них, они исчезали в одно мгновение. Не имея возможности довести дело до конца, он ждёт Чана. В отличие от того времени, когда ему было тринадцать, мягкое неуверенное касание губ к губам так и не наступило. Возможно, это уже не так. Чан может больше не хотеть его. Это нормально. Это может быть уже не то. Чан теперь живёт под микроскопом. На него обращают внимание каждый раз, когда он только моргает. Это ненормально, но он это понимает. Но есть что-то в этом, ведь Чан не отступает, и есть что-то в том, как он пристально смотрит, так ни разу и не разорвав зрительный контакт с Феликсом, что говорит о том, что всё так и осталось. Чан на вершине мира. Феликс видит это в его глазах. Но из-за всего этого уверенность и развязность, которыми он свободно пользовался, когда они были детьми, поубавились. Чан, похоже, не знает, куда это делось, но Феликс видит перспективу в том, что он ищет.

________________________________________

— Я должен тебе кое-что сказать, — Чан нехотя отстраняется от губ Феликса после полдюжины безумных неистовых поцелуев. Феликсу тяжело, в ушах звенит. Каких-то несколько секунд назад он боялся, что его слух не уловит чего-то важного, а теперь ему трудно сосредоточиться на том, что говорит Чан. — Феликс. Но это может подождать, верно? Феликс никогда раньше не задумывался о том, чтобы поцеловать Чана, но теперь, когда он знает, что это возможно, он не хочет останавливаться. Младший стучит зубами от нетерпения, когда притягивает Чана обратно к себе. Тёплые губы тают, сменяясь мягким языком и это вау. Он не просто целует Чана, он целует Чана по-французски. — Феликс, — прерывает его Чан, чтобы еще раз слишком быстро чмокнуть мальчика в уголок рта. — Серьёзно, чувак. — Хорошо, — вздыхает Феликс. — Что? — Я прошёл прослушивание.

________________________________________

— Эй, — Феликс щёлкает пальцами в нескольких сантиметрах от лица Чана. — Где ты витаешь? — русоволосый опускает голову на стол. Феликс клянётся, что слышит, как из его носа доносится тихое похрапывание. Нос Чана клюёт, шея опускается вниз и снова поднимается, а ресницы трепещут, открываясь. — Ох, прости. — Ещё секунда, и твоё лицо должно было оказаться в миске с миндальным молоком, — замечает Феликс, убирая тарелку перед Чаном. Завтрак состоял всего из двух мисок залежавшихся кукурузных хлопьев и нескольких яблок, которые уже начали становиться кашицеобразными, но, тем не менее, он гордится этим. Сейчас он чаще бывает на пляже, чем дома, а когда он дома, то больше времени проводит за пределами квартиры, чем в ней. Тот факт, что у него в холодильнике было хоть что-то помимо нескольких банок пива, само по себе удивительно. — Извини, я просто устал. — Не беспокойся. Моя комната вон там, — Феликс указывает на дверь в конце коридора. — Иди приляг.

________________________________________

От прослушивания до электронного письма, второго прослушивания и телефонного звонка — каждая секунда была похожа на сон. Всё, что он видел, выглядело так, словно было покрыто мягким паром, таким же, какой вы вытираете с зеркала в ванной после принятия душа. В самолёте у него заложило уши, а после каждый слог звучал и выговаривался растянуто и плохо, что тоже было похожим на сон. Как только машина пересекла мост над рекой, и парень увидел яркие огни Сеула, он словно проснулся после очень долгого и очень глубокого сна. Феликс приехал в общежитие посреди ночи, ему велели выбрать койку в пустой комнате и попытаться немного отдохнуть. На утро у него была назначена встреча. Но Феликс был таким бодрым, как ни был, возможно, за последние несколько месяцев. Всё, к чему он прикасался, от деревянной койки до накрахмаленных хлопчатобумажных простыней, заставляло его кожу трепетать от возбуждения. Каждая мелочь, от двери до рисоварки на кухне, таила в себе возможность. Во всём общежитии пахнет отбеливателем, обжигая волоски в носу, оседая на задней стенке горла. Ему трудно поверить, что здесь вообще кто-то живет, потому что кажется, будто больница и отель теснятся в одном странном и тесном помещении. Возможно, именно тогда песок врезался в кожу Феликса. Песок был завёрнут в его одежду и путешествовал вместе с ним в чемодане. Пока он метался и ворочался на узкой койке в Сеуле, песчинка пробивалась между кожей и мышцами, пока не переросла в зуд, от которого никак не удавалось избавиться лёгким почёсыванием. Феликс не помнит, как заснул, а проснувшись, не верит своим глазам. Потому что то, с каким приятно-беспокойным ощущением он просыпается, более захватывающе, чем неоновый галактический горизонт Сеула и более волнующе, чем бесплатная пара носков, которую дают, если вы летите рейсом «эконом плюс». — Прошу прощения? — Мягко произносит голос в комнате. Феликс знает, что ему знакомы эти слова. Он научился базовому корейскому у своих родителей, бабушки и дедушки, выучил много нового из наспех купленных рабочих тетрадей и языковых подкастов. Он знает, что ему знакомы эти слова, и все же они звучат так чуждо. — Я знаю, что мы ещё не познакомились как следует, но тебе пора просыпаться. Кое-кто из нашей компании ждёт тебя, — Слова звучат так чуждо, но в то же время кажутся такими знакомыми. Его акцент звучит так обыкновенно. Звучит как дом. Феликс перекатывается по койке, высовывая голову из-под пододеяльника, и да. Это абсолютно, стопроцентный сон. — Меня зовут… — Чан, — выдыхает Феликс. Его лучший друг с начальной школы. Его первый поцелуй. Человек, который воткнул ему в ухо наушники, умоляя послушать микстейп Young Money и который говорил, что у него есть чувство ритма. Харизматичный катализатор, который привёл всё это в движение, стоит перед ним в Сеуле, как будто это была ночевка дома. — Феликс?

________________________________________

— Спасибо, — глаза Чана едва приоткрываются, как только он падает на подушку. — Трудно спать дома, знаешь? Мама вся на взводе из-за Рейчел. Феликс мог спросить, собирался ли он позвонить, мог спросить, происходило ли бы всё это, если бы не случайность и только она. Он мог спросить, но он просто ценил. Ликс видит благословение в бликах, пляшущих по стенам и мебели, и в том, как Чан отодвигает плед, предлагая лечь рядом. Раздвоенный путь долог и извилист. Крепкие корни и гладкие булыжники. Когда человек достигает места, где этот путь разделён на две тропы, выбор даётся ему нелегко. Капилляры прорастают, беря начало от каждой крупной ветви, и лопаются, когда становятся слишком узкими, а камни стираются в пыль под ногами. Раздвоенный путь сталкивается с измельчёнными под стопой камнями и затопленными участками, но тот, кто идёт этим путём, движется вперёд в надежде, что две дороги сойдутся вновь. Феликс заползает на кровать ложась рядом с Чаном, как будто их дружба не изменилась ни на йоту. Феликс полагает, что нет. Когда Чан только переехал в Корею, сообщения и почтовые открытки поначалу были постоянными. Затем они были сокращены до одного раза утром, затем каждый второй день и так до полного прекращения. По этой самой причине Феликс опирается на подушки, открывая ноутбук, и на долю секунды верит, что действительно собирается работать. Но вместо этого он закрывает глаза и сосредотачивается на интенсивном тепле, излучаемым телом Чана. Феликс прислушивается к учащённому и прерывистому дыханию друга, наблюдая за тем, как приподнимается и опускается его грудная клетка. Никакие слова не разлетаются в его голове и не сталкиваются друг с другом, образуя вопросы, на которые нет ответа. Нет, вместо этого в уютной тишине и желанном тепле к Богу обращаются с просьбой о совете, терпении и понимании.

________________________________________

Обнимаясь за церковью на школьном дворе или засовывая руки друг другу в шорты на набережной — это почти то же самое, что и сейчас, как если бы они вернулись туда, где остановились. За исключением того, что Феликс больше не ребёнок, которого не целовали прежде. Ему шестнадцать. Теперь, когда все его знакомые немного повзрослели, но не знают значения слова «игра», учёба в школе для мальчиков пошла ему на пользу. Чан с удовлетворением разрывает поцелуй, от которого кровоточат губы, а зубы стучат от одолевающих его эмоций. Это даже лучше, чем он мечтал, более неловко, чем он представлял, а потому имеет наглость спросить с выгнутой бровью и дьявольской ухмылкой: — Ты не боишься, что это запрещено? В прошлом эта попытка лишить его уверенности в себе и целовать до тех пор, пока Ликс не свалится с ног, столбенея, сработала бы. Раньше бы это сработало, но не сейчас. Чан имеет наглость спрашивать это, натягивая пальцами ткань толстовки и проводя ладонью по спине, поглаживая поясницу. — Нет. — Это очень запрещено, — Чан говорит это тем же тоном, каким раньше говорил ему ложиться спать после окончания занятий, танцевальной практики и уроков вокала. Этот тон «делай как я говорю, а не как я делаю» в равной степени раздражает и восхищает. В общей комнате тесного общежития он слышит низкий гул микроволновки, в которой их сосед по общежитию разогревает еду. В гостиной слишком громко говорит телевизор, а на двери в комнату Чана, где они стоят, сломан замок. Но если бы это было запрещено, для чего тогда Чан наклонился ближе? Если бы всё было не так, зачем бы он запустил пальцы в его волосы, нежно перебирая их? — Да, но если бы это действительно было проблемой, — Феликс комкает рубашку Чана между пальцами, прижимаясь ближе. — Ты вообще ничего из этого бы не допустил. Во второй раз они целуются не как два друга, а как два человека, которым нужно было что-то доказать друг другу. Никогда не уступавший, но всегда спокойно повторяющий движение за движением, Чан дёргает его за волосы, заставляя запрокинуть голову назад. Прерывает поцелуй лишь на долю секунды, чтобы через мгновенье погрузить свой язык в рот Феликса снова. Русоволосый чувствуется, как вкус диетической колы, когда они целуются. Чан нарастил мышечную массу с тех пор, как они виделись в последний раз. Феликс вырисовывает языком закрученную линию по нижней губе Чана, прихватывая её между зубами. Будоражащее сознание действие заставляет старшего задыхаться, а у Феликса порождает желание отправиться с ним на край земли. Из Порт-Дугласа в Сеул. Так и есть, он хочет.

________________________________________

Когда Феликс снова опускает голову на подушку, солнце уже в зените, а лучи, словно те солнечные зайчики, струятся сквозь шторы, несмотря на все старания парня сохранить пространство своей комнатушки в темноте как можно дольше. В конце концов, он уступает и включает кондиционер, шатко закреплённый на окне. Он с рёвом оживает, образуя много шума, но Чан не просыпается. Хотя сейчас уже одиннадцать утра, Феликс привык спать нечётное количество часов. Выступления на телевидении, многочасовые танцевальные тренировки и знаки внимания поклонников заряжает и вдохновляет, но иногда утомляет, и Чана тоже. Когда Феликс снова открывает глаза, солнце, бывшее когда-то высоко в небе, снова исчезло. Ещё не полностью окутанная темнотой, его спальня туманна лиловыми вечерними сумерками. Его кожа кажется липкой из-за пота и неестественного, электрически-синего кондиционированного воздуха. — Ты все ещё разговариваешь во сне, — Феликсу не нужно было ясно видеть, чтобы почувствовать тяжесть взгляда Чана, устремлённого на него. — И о чём же я говорил? — Ты просто любишь меня за мой космический жаренный картофель. — Только не это, я не мог такого сказать — Феликс прячет глаза в изгибе локтя, чтобы не встречаться взглядом с Чаном, но не может скрыть нотки смеха в своём голосе. — Мог, — вздыхает русоволосый, с озорной улыбкой на манящих губах. Лёгкий, воздушный и нежный Чан тоже смеется, пока осторожное хихиканье не уступает место искреннему смеху. Их разделённый взрыв смеха сливается в один поток звуков, заставляя глаза искриться, но сразу же сменяется густой осязаемой тишиной, от которой пересыхает в горле, а сердце колотится в груди, как заведённые часы. В ушах Феликса стоит шум кондиционера, но он клянётся, что слышит, как в напряженной тишине встречаются друг с другом, чтобы сразу же разъединиться, его собственные ресницы. Феликс слышит, как пружины в матрасе скрипят в знак протеста. Он не может точно сказать, он это или Чан движется вперед, сокращая расстояние между ними. Всё, что младший знает наверняка, это то, что всё внутри него трепещет, когда рука старшего касается его живота. Всё, что он знает наверняка, это то, что его губы по-прежнему идеально смотрятся на губах Чана. На пляже он мог хотя бы признать, что для них это, возможно, уже не так, как раньше. Теперь, когда русоволосый дышит ему в рот, а губы Феликса дрожат от напряжения, он не понимает, почему они оба так долго тянули. Если в прошлом они были быстры и требовательны друг к другу, то в настоящем они медлительны. Каждое движение их языков задаёт вопрос. Давление на рот друг друга безжалостное и неослабевающее, как будто оба намерены вернуть напоминание о том, что это было реально, даже если другой человек так сильно хочет это отрицать. Они отстраняются друг от друга с резким клейким звуком. Безвкусная пересохшая кожа отпечатывается на липких от горячего дыхания губах. Каждый раз в прошлом, когда они переставали целоваться, Феликс чувствовал, как их дыхание смешивалось и увлажняло кожу. Он никогда не мог быть до конца уверенным, закрыл ли он глаза снова или просто потерянно смотрел в широко раскрытые глаза Чана. То, что между ними есть недоговорённость, когда они разрывают поцелуй, неоспоримо. Ни один из них не наклоняется для ещё одного поцелуя.

________________________________________

Будь то вопрос о том, у кого самые искусные движения в тренировочном зале или у кого самый резкий дроп, ни один из них никогда не мог прекратить бросать или принимать вызовы от другого. Чан запускает руки под растянутую футболку блондина, что больше его самого раза втрое. Поэтому следующий и самый очевидный ход для Феликса — задрать подол рубашки Чана настолько, чтобы натянуть её на голову. Это быстро затягивает их на территорию, на которую они никогда не заходили вместе. Однако время и опыт сослужили им хорошо. Поцелуй в шею от Джордан на шестнадцатилетии Кары в октябре прошлого года и мнимая дрочка Майклу в дизайнерских джинсах в примерочной торгового центра повлияли на то, как он ведёт себя сейчас. Феликс может только предполагать, что с Чаном дело обстоит примерно так же. То, как он целует, как проводит руками по его телу, обжигает опытом. Чан целует его в шею довольно настойчиво, чтобы Феликс почувствовал, будто воздух выбили из его лёгких, но достаточно мягко, чтобы не осталось синяков. Улавливая острым слухом доносящийся шум в общей комнате и осознавая риск того, что любой может сюда войти, Феликс не издаёт ни звука. Он просто запускает пальцы в мягкие волосы Чана и, опьянённый нежностью, наблюдает, как его друг касается горячими, расплывающимися в ухмылке губами его соска. Они падают на нижнюю койку одним плавным, будто отрепетированным движением. Повезло, что никто не ударился головой о спинку. Джинсы расстёгнуты, а мгновенно твердеющие члены оказываются на виду друг у друга и им не стыдно. Они лежат на спине, утопая в глазах друг друга, пока чужие-родные руки обхватывают истекающую предэякулятом плоть. — Тебе хорошо? — Да, — на выдохе выстанывает Феликс, закатывая от удовольствия глаза. — Боже, да! Феликс с восторгом наблюдает за тем, как головки их членов исчезают, когда крайняя плоть натягивается на самый кончик, оттягивают вниз, круговыми движениями проходясь большим пальцем по головкам. Тяга к прикосновениям друг друга неоспорима. Но это слишком слащаво, чтобы признаться кому-либо, может быть, даже самому себе… Такое ощущение, что весь опыт и переживания были направлены именно на этот момент, когда они воссоединились.

________________________________________

— Слушай, — Чан скручивает звук телевизора на минимум и закрывает крышку ноутбука Феликса. — У меня есть идея. Давай съездим в Куйю. Как раньше, но по-другому. Феликс знает, что сейчас он должен что-то сказать, но вся его энергия уходит на то, чтобы как следует рассмотреть Чана и попытаться понять, о чём он на самом деле спрашивает. Проспав весь день, он провёл всю ночь со своей семьей, а утром снова вернулся на завтрак. — Да, конечно, — соглашается Феликс. — Я спрошу у папы, можем ли мы одолжить его палатку. Мы можем спать на природе, купаться, смотреть на звезды. Но сперва… — Если бы Феликсу пришлось угадывать, он бы оценил наряд Чана в штуку баксов. Oreo Yeezys и футболка Palace бледно-розового цвета. Даже если Куйя тихий и спокойный, Чан не сможет выйти в таком виде на улицу и держаться в тени. — Мы должны купить тебе нормальные шмотки.

________________________________________

— Если я спрошу тебя, — Чан поднимает взгляд от компьютера и быстро моргает глазами, как будто забыл, где он находится и о каком разговоре идёт речь. Не говоря уже о том, что он уже несколько часов расспрашивает Феликса о формулировках, грамматике и словарном запасе. — Где я могу найти прачечную? — Я скажу, что в… — Феликс облизывает губы, чтобы выиграть дополнительное время, дабы подобрать нужные слова. — В подвале, вторая дверь слева. И… — Феликс на мгновение прерывает корейский и продолжает. — Не используй третью сушилку. — А если я скажу тебе, что… — в этот момент Чан выглядит сонным, как будто из-за разрыва контакта с экраном его глаза затуманились, а веки потяжелели. — Ты мне нравишься? — Я бы сказал… — Феликс поднимает глаза на светильники и позволяет резкому флуоресцентному освещению на мгновение ослепить его, потому что он никак не мог ответить так, как хотел, при этом сохранив невозмутимое выражение лица. — Мне нравятся жареные кальмары. — Тогда ты не знаешь корейский! — старший хватает книгу, лежащую на коленях Феликса, захлопывает её, отбрасывая куда-то в сторону, а затем его руки охватывают Ликса, сжимая слегка напряжённые плечи, бока и тонкую талию блондина, задерживаясь на ремне джинсов. Чан окутывает опасной, сонной тёплой лаской, которая только укрепляет тот факт, что ни один из них не уснёт в ближайшее время.

________________________________________

— Ты должен… — Феликс быстро похлопывает Чана по бедру, пока похлопывание не превращается в шлепок в такт щёлкающему звуку двигателя, отчаянно пытающегося включить передачу. — Ты должен выжать сцепление. Просто вдави его в пол. — А я что по-твоему делаю? Он помнит, как бабушка забирала его из детского сада на Рено 18. Его мать водила машину ещё несколько лет, после того, как бабушка стала слишком слабой, а потом она стояла на заднем дворе, поцарапанная песком и покрывшаяся ржавчиной. Это единственное, что доверяют ему родители. В машине до сих пор пахнет бабушкиными духами: сладкими и цветочными. Феликс наблюдает, как руки Чана сжимаются на потрескавшейся искусственной коже руля. — Дай лучше мне, я вообще-то знаю, как управлять этой штукой. — Разве у тебя уже есть лицензия? — Нет, — всё же признает Феликс. — Но это не так уж и важно. Чан повторяет движение: выжимает сцепление до упора, а затем тянется к коробке передач. Машина дёргается и катится, а затем, наконец, сдаёт назад, и после почти двадцати минут препирательств им удаётся покинуть проезжую часть. До Куйи сорок минут езды, но поездка несёт в себе всю таинственность и удивительность паломничества. — Смотри, — Чан указывает на спидометр, когда машина, которая была намного старше их самих, с трудом разогналась на шоссе до 70 км/час. — Я сделал это. — Не гони. Я думаю, что эта штука может развалиться, — Говорит Феликс лишь тогда, когда очерчивает взглядом настил, дыры, пробитые в ржавчине, через которые можно увидеть дорогу, по которой они движутся. Машина нагружена кучей вещей из гаража, к которым не прикасались годами: палатка, доски, выцветший холодильник «Иглу» наполненный дешёвым пивом. Чудо, что машина вообще сдвинулась с места. — О, — Феликс проводит кончиками пальцев по гладкой кассете, торчащей из консоли стереосистемы. — Что это? — Феликс вставляет кассету в проигрыватель, и первые аккорды разносятся по всему салону машины. Высокие синтезаторные ноты смешиваются с настойчивым ритмом барабанов. — О! — Рука Чана касается руки Феликса, чтобы увеличить громкость стереосистемы, напевая начальную строчку. — Goddess on the mountain top! — She’s got it, yeah, baby, she’s got it, — И совсем скоро Феликс присоединяется к нему в припеве. — I’m your Venus, I’m your fire! — Их голоса сливаются воедино. Голос Чана ровный и красивый, а его собственный — мощный и громкий. Где-то между съездом с шоссе на грунтовую дорогой, рука Чана находит бедро Феликса, и пока она покоится там, на коже блондина нарастает лёгкое, но наполненное теплотой давление. Где-то между выключением кассеты и парковкой машины в самом конце дороги, рука Феликса ложится на руку Чана.

________________________________________

— Боже, защити великого айдола, Бан Чана! — смеётся Феликс, проводя ладонью, покрытой солнцезащитным кремом по лицу русоволосого. Раскрашенный боевой раскраской «подопечный» не слишком доволен, он кривит лицо и брызжет слюной от густой вязкой субстанции, растекающейся по переносице и приоткрытым губам. Тем не менее, Ликс продолжает дразнить. — Ах, Бан Чан-оппа такой красивый. Чан проводит рукой по лицу, убирая большую часть, но не весь солнцезащитный крем, размазанный по коже. Старший подражает выражению на лице Феликса. Лосьон впитывается в ресницы, делая их матовыми и тяжелыми. — Если Ли Феликса поцелует солнце, то я буду ревновать! — Пальцы проводят линию по скулам блондина и его носу, где на лице больше всего веснушек, втирая лосьон. — Я думаю, ты был первым человеком, который по-настоящему называл меня Бан Чаном. Глаза Феликса распахиваются, в то время как яркие солнечные пятна застилают его поле зрения, не давая ясно видеть. — Я никогда не знал ничего лучшего. Ты представился мне так. Оно застряло навсегда в моей памяти и останется именно таким, — Феликс моргает раз, другой, и, наконец, Чан снова появляется в поле его зрения. Парень берёт у старшего бутылку с солнцезащитным кремом, встряхивает её, выдавливая себе на ладонь ещё немного. Он заставляет Чана повернуться спиной, а затем размазывает вещество по спине вдоль позвоночника, сжимая руку друга, когда тот вскакивает от прохладного ощущения лосьона на тёплой коже. — Ты был первым, кто смотрел на то, как я танцевал, — Он говорит это приглушенным тоном, который звучит как исповедь, которую лучше приберечь для церкви, а не для непринуждённой беседы. — И ты был для меня первым, — Чан делает голос высоким и насмешливым в попытке отбросить тяжесть последующих слов. — Первым человеком, для которого я читал рэп. — И ты был первым человеком, для которого я рэповал, — но глубокий голос Феликса остаётся неизменным. Трудно повысить или понизить его в какую-то определённую сторону и поэтому тяжесть остаётся. Когда напряжение между ними становится слишком сильным и ощутимым, а близость — слишком реальной, вспыхивающая между ними потасовка становится игривой. На мгновение кажется, что они оба содрали странную плотную недоговорённость, которая прилипла к их коже в Порт-Дугласе и сбросили её где-то на долгом и извилистом пути к Куйю. Феликс хватает кончиками пальцев сосок Чана через рубашку и щиплет его, усмехаясь. Русоволосый игриво толкает его локтем в рёбра. Сумка Чана из чёрной кожи, украшенная ярко-красной королевской змеёй — два месяца аренды в одном саквояже опускается на песок. Из сумки сыплются пакетики с закусками, одноразовый фотоаппарат, брелок и королевский выкуп из придорожного ларька. Фальшивая драка между ними угасает так же быстро, как и возникла. Щипки ослабевают, оставляя лишь кончики пальцев, прижатые к одежде на груди. Феликс облизывает губы языком, закрывает глаза и впивается своим ртом в рот Чана. Время останавливается, когда они целуются. Время останавливается, повинуясь воле Феликса. Он не уверен, что сможет выдержать ещё один нерешительный отказ от Чана и всецело благодарен, когда этого не происходит. Когда они, наконец, отстраняются друг от друга, старший оставляет ещё один поцелуй на губах, как подпись или напоминание о том, что, по крайней мере, сейчас Чан здесь.

________________________________________

Феликс утыкается носом в шею Чана, изо всех сил стараясь запомнить его запах и ощущение прикосновения их кожи друг к другу. Чёрт. Ему этого будет очень не хватать. Он действительно будет скучать по этому. Зубы Феликса царапают сухожилия на шее Чана, которые проступают под кожей, будто прося, чтобы их пометили. Ликс так сильно хочет, чтобы Чан запомнил сегодняшний день и завтрашний, и следующий… Феликс хочет быть уверенным в том, что следы его зубов не сойдут сразу, а будут расцветать багровыми засосами, словно алые розы, опять и снова. Блондин слишком сильно прикусывает шею старшего, пока тот не отстраняется. — Эй! — Вскрикивает Чан, дёргаясь. Феликс не извиняется, повторяя действие. — Да что с тобой такое? — русоволосый хватает его за плечи и толкает к стене, прижимая. Это именно то, чего он хочет, и именно то, что ему нужно прямо сейчас. — Ты знаешь… — Мне больше не о чем беспокоиться, — Но что хорошего в свободе от образа, с которым он не имел никаких проблем? Он не похож на детей из сельской местности, которых пинают за то, что они украдкой покупают сигареты и он не похож на девушек, которых ругают за то, что их поймали за бездельем. У него есть всё, кроме того, что не смогли исправить сотни часов поздних ночных уроков корейского языка. Лицо Чана застывает перед его лицом, а тело натягивается как пружина, прижимаясь к блондину, из-за чего возникает ощущение, что с Феликса содрали кожу во всех местах соприкосновения их тел. — Феликс, — У блондина разноцветные круги перед глазами, зуд становится более ощутимым, обжигая, а Чан — заживляющая мазь. — Ты не можешь так говорить. Это не может быть правдой. Должно быть что-то, что я могу… — Чан всегда считал, что может всё исправить за него и расстраивался, когда не мог этого сделать. Неважно, что это: велосипедная цепь, сломанный мозг, не понимающий нового языка или разорванный контракт. — Это больше не зависит от тебя, Чан. — Я должен быть лидером этой группы. Дай мне попытаться… Еще один пылкий поцелуй прерывает безудержный поток слов Чана. Стук зубов о зубы, слишком много языка, яростный акт восстания. Феликс опускается на колени, смотря на Чана снизу вверх, облизывая губы. — Позволь мне сделать это. Одному лишь Богу известно, когда мы снова встретимся. Феликс подразумевает то, что говорит. Что-то большее и величественное, что-то, что сияло блеском, который его разум не мог понять, привело его сюда, на это самое место, поэтому он стоит на коленях в спальне общежития. Та же сила по неизвестным причинам толкает его на это. У него пересыхает во рту, пальцы задерживаются на поясе джинсов Чана. Он смотрит на него в поисках хоть капли неуверенности или молчаливого предупреждения, что эту главу лучше оставить недописанной. Чан не останавливает.

________________________________________

Песок вымывается из-под пальцев ног, когда волны накатывают, касаясь холодными волнами ступней, после без промедления отступая. Вода настолько холодная, что чувствуется как ожог, но жжение вызывает привыкание. Ощущение ледяного холода неизвестным образом успокаивает постоянный зуд на его коже, который, кажется, только усиливается, когда они с Чаном вместе. Когда Чан рядом с ним, это неизведанное чувство: даже если их окружают тысячи людей, проходящих мимо, им кажется, что они только вдвоём. В Сеуле наполненные людьми вагоны поездов кажутся пустыми, а аркады туристических ловушек пустуют на мысе. Но они редко бывают свободными. Но каким-то странным чудом они действительно таковыми являются. Небо слишком яркое, и всё в его поле зрения слишком прозрачно, чтобы это был сон. И все же их участок пляжа невероятно пуст. В ярком свете солнца кажется, что этот участок пляжа становится целым миром. Вдали Чан бежит по пенистой белой линии, где океан смывает песок. Волна касается коленей Феликса, и к тому времени, как она достигает Чана, Чан бросает в объятья прибоя скимборд цвета кремового мороженого и оседлывает хвостовую часть волны. Чан неустойчиво держится на ногах, Феликс видит, как он дрожит, падая, прежде чем конец доски достигает вершины волны. Русоволосый всплывает на поверхность почти сразу после того, как опустился на дно. С влажными волосами, спадающими на лицо, он зовёт Феликса через весь пляж, махая руками. — Неплохо, да? — Отлично! — кричит Ликс, показывая большой палец. Чан повторяет действие, становясь на доску, тут же погружаясь с головой под волны, снова и снова, пока, кажется, не устаёт от этого. Затем он медленно бредёт к берегу, скидывая скимборд на песок, подходя ближе к блондину. — Чем занят? — Ищу сокровища, — Феликс протягивает Чану сложенную ладонь, в которой расположились несколько кусочков отколотых кораллов и ярко-фиолетовых раковин. — Для моей любви, — смеётся он, протягивая Чану раскрытую ладонь. Но теперь всё по-другому. Когда они были детьми, они могли бродить по пляжу часами, находя кусочки кораллов, всё ещё окрашенных в розовый цвет. Песчаные богатства загромождали заднее сидение машины, подвал и подоконники. Теперь всё, что у него есть — это лишь несколько обесцвеченных кусочков кораллов и коричневые раковины мидий. — Они прекрасны, — Чан берёт одну из ракушек, касаясь пальцев рук Феликса, ласково ему улыбаясь. Зажав ракушку между большим и указательным пальцами, Чан пускает её по воде, пока она не разбивается о набегающую волну. — Ты просто отказываешься от моей любви, вот так просто, — Феликс издаёт звук фальшивого отвращения, наблюдая, как Чан выбрасывает ракушку. — Она вернётся к тебе, — Чан берет ещё одну ракушку и бросает её в океан, наблюдая за тем, как волны окутывают в свои приветливые объятья всё, что им дарят. — Что ты несёшь? Её смывает потоком, — Феликс должен замолчать, но слова так и сыплются. — Может быть, через несколько лет её снова выбросят на берег волны. В том, что Феликс только что сказал, есть определенная доля тяжести, независимо от того, имел он это в виду или нет. Подобно шторму, налетевшему с моря, тяжёлые грозовые тучи поселились на небосклоне в течение нескольких дней. Сейчас, в месте, где суша встречается с океаном, его воздействие наиболее сильно. Шум набегающих волн и пронзительный крик чаек заглушают стук его собственного сердца, но не ослабляют напряжённость в груди. Ничто не может остановить разразившуюся бурю. Пусть она разрушит наспех построенные дома и уничтожит их обоих. Ни один из них не стал бы останавливать это, если бы мог.

________________________________________

Феликс был стажёром четыреста тридцать семь дней. Он осознал это во время пересадки в Тайване, когда летел домой. Если бы он захотел, он мог бы вдаваться в подробности, но он не хочет. Он мог вычислить точный день получения первого негативного отзыва и собрать воедино второй, третий… В одну из его самых первых ночей его возвращения домой мама вошла на кухню в три часа ночи, закрутила волосы в бигуди, надела тапочки и закрыла крышку его ноутбука. — Выруби этот чёртов интернет! — она морщилась всякий раз, когда ругалась. Это был тот совет, которого он, похоже, никогда не придерживался. Так много вечеров, будь то в Сиднее, Порту или Вуллонгонге, когда Феликс видит видео с Чаном и другими на MNET или MBC. В такие моменты он всегда берёт в руки телефон, позволяет словам заполнить текстовое поле, а затем удаляет их. Что тут можно сказать, кроме того, что он слишком горд? Что тут можно сказать, кроме того, что он чувствует металлический привкус крови в текстах Чана, даже когда не стоит рядом с ним на сцене? Было бы неуместно говорить ему, что он понимает смысл, сформулированный в этих сообщениях. Чувство потери переплетаются с чувством растерянности и окутываются сокрушительным стремлением создать из пепла нечто прекрасное. Но он не может этого сказать. Не в три часа утра, когда он всю ночь готовился к экзамену. Не тогда, когда Феликс за несколько месяцев не ответил ни на одно из скудных, но настойчивых сообщений от Чана. Хоть это и казалось концом, когда всё произошло, но каким-то образом жизнь продолжалась. Пять семестров в Университете Вуллонгонга позволили получить степень младшего специалиста в области изобразительного искусства. Мама сделала для него рамку для диплома, но она быстро затерялась в коробке с хламом в его квартире. Первое место на National Today Show за исполненный им танец на выступлении привело ко второму, которые вскоре перешли к большему количеству появлений на телевидении, наряду с медленным и неуклонным осознанием того, что его мечта не умерла. Вместо этого она была доработана после переродившись, но этот процесс был неизвестен Феликсу. Он чувствовал себя настолько оцепеневшим, пока оттачивал все движения до идеальности, выкладываясь на полную. Всё, что он знал, это то, что однажды он лёг спать с чувством поражения, а на следующий день и не вспомнил о чувстве вины за свою неудачу. Ему не нужно было гадать, чувствовал ли Чан когда-нибудь неудачу. Он всегда был из тех людей, которые чувствуют боль от чужих ран. Но он всегда задавался вопросом, одолевало ли Чана в конце то странное и удивительное ощущение принятия, что вытаскивало его из отчаяния, как маленький росток, хватающийся и тянущийся навстречу солнцу, возвращая из самых тёмных времён обратно на свет.

________________________________________

Он начинает выбрасывать ракушки и кусочки кораллов обратно в прибой вместе с Чаном. Когда его рука снова оказывается пустой, не остаётся ничего, кроме ощущения дыхания всего пляжа. Когда волны приближаются к берегу, обдавая их тёплые ступни прохладой, они вдыхают полной грудью, втягивая носом запах соли. Когда они отступают, ветерок тянет их назад, не желая отпускать. Запах соли отталкивает, но сам воздух необыкновенно чист. В тяжёлом молчании между ними, минуты отступают назад, превращаясь в целые жизни. С каждой секундой разные версии Феликса и Чана умирают и возрождаются на пляже. Чан молчит. Вместо этого влажные кончики пальцев скользят по ладони Феликса. Их пальцы переплетаются, но Феликс не может смириться с мыслью о том, что они не могут быть ближе. Он притягивает Чан к себе так, что их тела прижимаются друг к другу, а глаза встречаются. Рубашка промокла насквозь, но Феликс всё равно прижимается к ней щекой, крепко обнимая старшего за плечи. — Могу спросить тебя кое о чём? — Именно Чан нарушает молчание между ними. — Конечно. — Ты в порядке? — шепчет русоволосый, как будто он не знает, о чём говорит. — С тем, что произошло… — Серьёзно, Чан? — Феликс подымает взгляд на голубое небо, закатывая глаза. — Моя семья, люди в городе, фанаты и люди в интернете, которые думают, что знают меня… Я полагаю, они не поймут, что я смирился с этим, но не ты, — Феликс пытается отстраниться от Чана, но тот крепко держит его, сцепляя руки на талии. — Знаешь, если ты недоволен и не уверен, то просто скажи мне об этом. Я пойму, — Феликс освобождает руки ровно настолько, чтобы ухватиться за плечи Чана. — Так в чем же дело на самом деле? Всё, что он хочет сделать — это увеличить между ними пространство настолько, чтобы они могли смотреть друг на друга. Всё, чего он хочет — это немного отдалиться, чтобы избавиться от удушающей влажной ткани рубашки старшего, прижатой к его носу. Может быть, он давит слишком сильно, потому что злится. Может быть, волна накатывает в нужный момент, лишая их равновесия. Он почти уверен, что чувствует, как крепко прижимается к Чану, в то же время с силой отталкиваясь от него. Чан и Феликс падают друг на друга, развалившись в позе звезды у линии, что разделяет океан и сушу. Они перекатываются раз, другой, наконец, всплывая, изо всех сил хватая воздух ртом. Чан тяжёлый, поэтому Феликс снова отталкивает его, но его утаскивает в воду. — Феликс, какого чёрта? Они всегда дрались и ссорились, но в том, как они толкают друг друга обратно в воду на глубине дюйма, есть своя острота. Ликс предполагает, что не может вспомнить другого случая, когда он был расстроен из-за Чана. Никогда. Именно поэтому не может точно сказать, чем он недоволен. Они перекатываются и ползут, толкая друг друга далеко на сушу, пока тела не оказываются лежащими на мокром горячем песке, там, где волны накатывают и отступают. Феликс использует своё гибкое тело и небольшой вес для того, чтобы оседлать Чана, прижав его руки к песку. Пляж теперь не просто дышит, он колышется вместе с их тяжёлым дыханием. Вода омывает их ноги на вдохе и отступает на выдохе. Феликс больше не спрашивает. Вопрос висит в воздухе, как запах соли, забирающийся в ноздри. — Я чувствую всё это, Феликс. Неопределённость, неуверенность, — На лицо Чана падает тень тела Ликса, но блондин видит странную смесь уязвимости и неудовлетворенности, окрашивающие его черты, когда он прикусывает нижнюю губу. Он наблюдает, как песок тает между пальцами Чана. — Но, учитывая то, что я испытываю, я не должен чувствовать ничего из этого. Больше всего я чувствую вину, Феликс. Чан поднимает руку с песка вверх, осторожно проводя ею по щеке Феликса. Твёрдые песчинки застревают между ладонью русоволосого и кожей Ликса, подливают масла в разгорающийся, знакомый им обоим огонь. Пальцы Чана, сморщенные от долгого пребывания в воде, касаются его нижней губы. На вкус кожа Чана напоминает соль. Нет слов, которые Феликс мог бы сказать, чтобы боль Чана рассеялась. Он ничего не может сказать, чтобы смягчить многолетнее давление со стороны общественности. Он ничего не может поделать с неуверенностью в себе, которая закрадывается изо дня в день и оставляет трещины в уверенности старшего. Это вещи, которые он хорошо понимает, но знает, что, как бы ни старался, он только оттолкнёт Чана, если продолжит говорить сейчас. Поэтому Феликс решает действовать иначе. Они целовались несколько раз с тех пор, как Феликс встретил Чана на пляже несколько дней назад. И всё же только этот поцелуй действительно ощущается отчаянным, настойчивым поцелуем между двумя людьми, воссоединившимися по воле случая и смирившимися с тем, что в любой момент их снова оторвут друг от друга. Губы Чана потрескались так, как никогда не должна выглядеть кожа айдола. На их языках ощущается сильный привкус соли. Прикосновение губ к губам быстро уступает место чему-то более глубокому и неотложному. Не желая разрывать поцелуй, Чан впивается зубами в мягкую плоть нижней губы блондина, из-за чего тот хнычет, прижимаясь к нему ближе, запуская пальцы в волосы старшего. В ответ на это Феликс притягивает Чана к себе, заставляя его снова поцеловать себя, прежде чем кто-либо из них успеет отдышаться. И так всегда, когда они вместе. Один из них медленно и молча повышает ставки, а другой слепо понижает, на все сто уверенный, что ни одна из игр, в которые они играют, никогда не сможет быть проигранной. Чан заводит руку под промокшую рубашку Феликса, стягивая её через голову. Одежда с тяжёлым шлепком опускается на песок и смывается в море. Ликс чувствует, как член Чана становится твёрдым даже сквозь два слоя промокшей ткани. Блондин с силой прижимается к старшему, но это действие не приносит облегчения. И если бы это был фильм об их истории, камера бы погасла на пикантном изображении их тел, переплетённых на золотисто-коричневом песке. Позже, возвращаясь уже для того, чтобы показать их в сухой одежде и с мокрыми волосами, с самодовольными ухмылками на лицах и осознанием того, что они только что сделали. Но реальная жизнь не так чиста и невинна. Залитые водой и отягощённые десятилетним грузом, порождённым той странной и удивительной вещью, когда друзья становятся больше, чем друзьями, они прилипают к песку. Ни один из них не должен делать ничего, кроме как целовать друг друга во время прибоя. Даже когда Феликс не может дать ничего, кроме небрежных поцелуев с открытым ртом, которым не хватает изящества, Чан встречает его там, где он есть. Очерчивая языком нижнюю губу и мимолётно касаясь нёба, Чан сохраняет жёсткий, непримиримый темп. Время ускользает, как песок в прибое, и они теряются в догадках, пролежали ли они среди волн пару минут или несколько часов. Солнце медленно опускается за горизонт, награждая небо невероятной красоты оттенками лаванды и фуксии. Их кожа покрывается мурашками по мере того, как солнце опускается за океан. Во время прилива вода плещется у их бёдер. — Феликс… — голос Чана дрожит, как будто он измотан. Пляж колышется при каждом их затруднённом вздохе. — Чан… — тело Феликса болит так сильно, как будто он весь день плавал и бегал. Его пальцы цепляются за рубашку Чана, потому что это его единственный спасательный круг. Но чем дольше он держится, тем неизбежнее то, что их обоих унесёт течением, и они утонут.

________________________________________

— Это наша наихудшая идея, которая только могла быть, — говорит Феликс, упираясь руками в шершавую кору пальмы. — Эта? — смеётся Чан ему в ухо. — Это наша худшая идея? — Руки Чана скользят по правому боку блондина, ложась на упругую задницу, слегка сжимая. — Хуже, чем тот раз, когда мы целовались за твоей школьной церковью, а монахини поливали нас из садового шланга? — Никакой разницы, — Феликс оглядывается через плечо, отряхивая влажную липкую чёлку набок, и с нетерпением ждёт, когда Чан поцелует его. Чан подчиняется, хотя за эту ночь их губы встречаются уже, наверное, в тысячный раз. — Хуже, чем тот раз, когда мы попросили твою маму прислать денег на школьные учебники, когда мы оба были в Сеуле, а вместо этого купили билеты на выступление Big Bang? — Руки Чана на мгновение покидают его тело, оставляя после себя ощущение пустоты и неудовлетворённости, после ощущая, как старший прижимается членом к его бёдрам. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы хоть кто-то говорил что-нибудь хорошее о сексе на пляже? — И всё же, — перебивает его Чан, и Феликс слышит металлический хруст открываемого лубриканта. — Ты пришёл таким подготовленным. — Ай, не трать зря, — Прохладная вязкая жидкость капает на спину Феликса. Не похоже, что он вытащил его бутылку «Астроглайда». С нетерпением и едва заметным остервенением Чан растирает смазку по дырочке блондина. Предварительно разогрев её между пальцами, пристраивается между бёдер Ликса, прежде чем покрыть густой субстанцией свой давно стоящий колом член. — Ты же ничего не принёс, — добавляет Феликс. Жизнь в свете прожекторов сделала Чана рассеянным. Ему уже много лет не нужно думать о том, что поесть, что надеть, где быть, и это проявляется странным образом. Прежде чем они ушли тем утром, Чан предложил приготовить завтрак. Разбил яйцо о стойку, вывалил содержимое прямо в мусорное ведро и несколько долгих мучительных секунд смотрел на скорлупу в своей руке, прежде чем понял, что он сделал. Нечто подобное происходит, когда Чан говорит блондину, что хочет его, и Феликсу приходится направлять его. — Что бы ты предпочёл сделать? Просто подрочить друг другу? — спрашивает блондин и добавляет как бы между прочим. — Как мы делали после того концерта? — Феликс никогда этого не забудет. Они были в мужском туалете на вокзале, возбуждённые после целой ночи поцелуев и танцев друг напротив друга. — Нет, — хрипит Чан ему в ухо на выдохе. То, как старший облизывает его ухо, просто преступно: сначала он давит губами, втягивая нежную кожицу в рот, прихватывая мочку зубами. От этого у Феликса подгибаются колени и трясутся руки. Недовольный тем, что изводит Феликса ожиданием, Чан оглаживает свой член рукой, протискиваясь между плотно сжатых влажных бёдер, касаясь заветной дырочки. Медленно входит в Феликса так, как будто это самое лучшее, что есть на свете. — Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным, — шепчет ему Чан, на выдохе, толкаясь в него. Этот контакт сводит с ума даже больше, чем ощущение члена Чана под мокрой одеждой, как тогда, когда он зажал Ликса в душе или дрочка тайком, когда двое отчаянно пытались не попасться, как они делали это в прошлом. Член Чана скользит по шёлковой гладкой коже мошонки и чуть ниже, со шлепком погружается внутрь, медленно выскальзывая обратно, но этого совершенно недостаточно. Это ложь. Даже если они не продвинутся далеко, они хотя бы скажут, что пытались. По тому, как Чан, опьянённый любовью, проникает в горячую глубину разомлевшего от ласковых касаний тела, и по тому, как Феликс толкается в ответ, отчаянно двигаясь навстречу, они оба знают, что работают в позаимствованное время. — Я хочу… — Это всего лишь вопрос мгновенья, не часа, даже не нескольких дней, прежде чем их слившийся воедино путь снова разойдётся. — Всё будет в порядке. Вчера вечером, когда ты ушёл, я… — Это так горячо… — Чан заполошно дышит ему в ухо, касаясь влажными губами покрасневшей мочки. — Пожалуйста, медленнее, — наставляет Ликс, обнимая за влажную шею и скрещивая ноги за спиной Чана. И этими словами Феликс даёт разрешение возобновившимся ласковым мучениям. Чан вытаскивает член, проводя им между ягодиц, касаясь расщелины, но не проникая внутрь. Русоволосый оглаживает щёку блондина, дразнит, терзает, касаясь входа истекающим смазкой членом. В это мгновение Феликса прошибает осознание. Чан делает это не для того, чтобы завести его, он просто ведёт себя как жадный до всего и сразу человек, который очень долго этого хотел. — Чан, давай же… — и хотя его голос всегда хриплый и грубоватый, Чан, кажется, чувствует настойчивость в его тоне и даёт ему именно то, что он хочет. Он так хорош в этом. Всегда добивался того, чего хотел, даже когда его голос затихал, а слова становились невнятными. — Феликс… — старший дышит тяжело и с оттяжкой, опаляя пылающее ушко, когда головка члена входит в блондина и ему едва удаётся следовать тому, о чём его просят — двигаться медленно и размеренно. Феликс не лучше. Он крутит бёдрами, сподвигая Чана толкнуться глубже. Горячность кожи в месте соединения их тел соответствует зуду, который он чувствует под своей кожей. Он живёт с этим ощущением уже более десяти лет. Его терзало что-то чего он не мог описать и от чего не мог избавиться, как бы сильно оно его ни мучило. Покой в теле и душе — это то, что приходило к Феликсу лишь в мимолетные моменты, во время занятия любовью. — Я всегда думал, что у тебя самое лучшее тело, — бормочет Чан ему на ухо, опаляя своим разгорячённым дыханием. — Феликс… — Боже, Чан… — и еще столько всего, что он хочет сказать. Ему ещё многое нужно сказать. Слова высыхают на языке, пока Чан успокаивает каждую частичку боли, которую он причиняет его телу в напряжённые моменты, которых слишком много, слишком быстро, слишком мало, учитывая, сколько времени ушло на то, чтобы добраться сюда. Руки Чана скользят по влажной груди Феликса, сжимая и перекатывая сосок между пальцами, аккуратно, но с необходимым для удовольствия давлением, щипля, как будто они делают это постоянно. — Я так давно хотел этого, Чан… — Я тоже, — шепчет, потираясь носом о горячую влажную шею, где напряжённо под кожей пульсирует венка. Толчки Чана разрозненны и неравномерны, как будто он изо всех сил старается двигаться медленно для Феликса и дать ему возможность приспособиться, только чтобы быть поглощённым собственным удовольствием и двигаться быстрее, сильнее, а затем снова замедляться, когда Ликс сжимает его внутри себя, прижимаясь ближе, задыхаясь от глубоких толчков, доставляющих одновременно удовольствие и боль. Шум волн заглушается непристойными звуками шлепков кожи о кожу, и от этого так приятно. Стоны вырываются изо ртов между стиснутыми зубами и небрежными поцелуями, раздаваясь на фоне оранжево-индигового закатного неба. Вопросы вспыхивают в глубине его сознания, пока Чан движется внутри него. Всегда ли руки его друга были такими сильными? Он сам когда-нибудь издавал подобные звуки, когда был с кем-то другим или Чан был особенным? Это, безусловно, особенное чувство, когда Чан признаётся ему во всевозможных едва понятных вещах, на смеси английского и корейского. Член Чана толстый и ощущается как раз так, как нужно. Каждый толчок толкает его всё ближе и ближе к краю, но это меркнет по сравнению с бешеным темпом, с которым Чан гонится за собственным освобождением. Ни рука Феликса, отчаянно сжимающая собственный член, ни греховное дыхание Чана, тяжело вздыхающего ему в ухо, ничто не может остановить это. Феликс знает, что Чан кончает, возможно, ещё до того, как осознаёт это. Выровненный ритм, который они так старательно пытались найти вместе, снова становится разрозненным. Блондин выгибает спину и трётся о Чана в отчаянной попытке заставить собственное тело реагировать быстрее. — Нет, ещё нет… — К тому времени, когда Чан сильно сжимает его бёдра и шепчет извинения на ухо, Ликс неистово умоляет его не останавливаться. К тому времени, когда Феликс чувствует липкую сперму, стекающую по его пояснице и заднице, Чан уже опускается на колени, бормоча очередные извинения. — Загладь свою вину, — Феликс изворачивается, сжимая член у основания, и толкается в голодный, жаждущий рот старшего. Он так хорошо выглядит в таком виде: раскрасневшееся лицо, смягчившееся от испытываемого исступления. Кажется, будто из Чана вытравили всю игривость и озорство, а на смену им пришла чувственная, почти опасная самоуверенность. Чан берёт глубоко в рот и позволяет Феликсу толкаться в него, никак не контролируя глубину, кроме запрокидывания головы назад и расслабления горла. В этот момент дикая, отчаянная попытка сделать так, чтобы всё это продолжалось как можно дольше, даже когда другой чувствует неизбежное, ощущается ими обоими. Венка на пульсирующем члене Феликса подёргивается от влажных горячих прикосновений языка Чана. Ликс зарывается подрагивающими пальцами в волосы парня и изо всех сил старается не закрывать глаза. Вместо этого он упивается видом пухлых от долгих поцелуев губ старшего, обхватывающих его член, пропуская глубоко в горло. Феликс так глубоко… Настолько глубоко в горле Чана, что ему приходится отстраниться от горячего влажного рта, боясь вызвать удушение. Младший отстраняется и с восторженным восхищением наблюдает, как сперма выплескивается короткими струйками на язык, раскрасневшиеся припухшие губы и разомлевшее лицо Чана. Последствия, должно быть, отвратительны. Они все в песке, сперме, солёные от морской воды, и всё же видеть Чана таким — самое прекрасное. На мгновение Феликс понимает, что кожа русоволосого тоже горит неописуемым огнём. И так приятно-утешительно, что этот огонь горит для Чана так же долго, как и для него самого.

________________________________________

Наспех разведённый костер горит на удивление хорошо, несмотря на то, что его разожгли из мокрых ветвей и пальмовых листьев, которые они смогли найти уже после захода солнца. Ярко-оранжевое пламя лижет чёрное ночное небо, тлеющие угли вырываются на свободу и парят в воздухе, как светлячки, пока холодный воздух не превращает их в пепел. Каждая косточка в теле Феликса кажется тяжёлой и болезненно ноющей. Как будто он проплыл десять миль. Он может только предполагать, что Чан чувствует себя так же: бескостным и обдолбанным. Прижавшись друг к другу, они используют тела друг друга как единственную силу, удерживающую их в вертикальном положении. В холодильнике есть еда, настоящая еда, например, сосиски, которые можно приготовить на длинной металлической вилке, которую они привезли с собой или картофель, который можно завернуть в фольгу, оставив запекаться среди углей. Но идея сдвинуться с места кажется невозможной. Мысль о том, чтобы разорвать контакт друг с другом, руки, переплетённые вместе, прижатые друг к другу бока, голову Чана, лежащую на его плече… Отказ от этого, пусть даже на мгновение, кажется неприемлемым. Они передают друг другу пакеты с чипсами и крендельками из сумки Чана от Гуччи, потягивая пиво из холодильника, потому что достать его было не так сложно, как приготовить еду. Чан достаёт из сумки апельсин, и резкий аромат цитрусовых смешивается с густым вкусом пива и соли в воздухе. На мгновение Феликс задаётся вопросом, что ещё спрятано внутри. Ради жареного цыплёнка он готов пойти на непростительные поступки. — Так, — Чан машет перед лицом блондина сочной апельсиновой долькой. Феликс тянется рукой за ней, но Чан отстраняется. — Открывай. Слишком уставший, чтобы препираться, Феликс делает то, что ему говорят, раздвигая губы и позволяя Чану кормить себя. Блондин жуёт, шумно сглатывая, облизывает губы от фруктового сока под пристальным взглядом Чана. — Возьми, — Феликс проводит рукой по песку, пока его пальцы не дотягиваются до пластиковой упаковки с пивом. Он вытаскивает банку из пластиковой петли, откупоривает крышку, слизывая пену, и передаёт её Чану. — Тебе это нужно. — Пытаешься воспользоваться мной? — Да… — соглашается Феликс. В окружающей их тишине Феликс отбрасывает с лица всё ещё влажные волосы, поднимая глаза наверх. Луна сегодня светит особенно ярко, отчётливо освещая черты лица Чана. Он чувствует прохладное влажное пятно на плече, куда Чан положил голову, и ощущает, как немеют кончики пальцев, в которых он держит ледяную банку пива. На мгновение Феликсу кажется странным, что среди тысяч молитв, которые он возносил Богу, та, которую он произнёс вчера утром без слов и связных мыслей, была услышана сразу же. Понимание приходит вместе с теплотой рук Чана и это прекрасно. Сотни этих молитв были собраны воедино во времени и пространстве, и ответы на них пришли одновременно, как великое озарение. — Отвечая на твой вопрос, Чан, я действительно не против, — Феликс говорит искренне, потому что полагает, что Чан действительно заслуживает услышать это. — Я счастлив, и если подумать… — На мгновение в его голос закрадывается нерешительность, но Ликс спешит избавиться от неё. Кто знает, когда их пути сойдутся вновь. — Этого бы никогда не случилось, если бы я остался. Чан вздыхает, медленно вырисовывая большим пальцем небольшие круги на маленькой ладошке Феликса. Тишина между ними сейчас комфортная, без напряжения. — Я и забыл, как красиво здесь выглядит небо, — Взгляд Чана сосредотачивается на скоплении звёзд, образующих созвездие, названия которого он не знает. — Ты видишь огни Сеула ночь за ночью, и ты не можешь не думать, что это красиво. Но с течением времени… Со временем это становится всем, понимаешь? — Да… — кивает Феликс в знак согласия. — Ты забываешь, что есть вещи лучше и ярче, как звёзды на ясном небе, а потом у тебя захватывает дух, когда ты видишь их снова, — добавляет Чан, как бы вскользь, едва слышно и про себя. — Видеть тебя примерно то же самое, только в тысячи раз лучше. — Люблю тебя, Крис, — и это имя, при всём его значении, звучит странно на его языке. Он может вспомнить менее десятка раз за столько же лет, когда называл его так, но эти слова — самое правдивое, что он когда-либо говорил. Чан на мгновение отводит взгляд, пряча лицо в плече Феликса, как будто он только что не накормил его самой большой порцией сахарина в истории. В складках рукава его рубашки раздаётся глубокий, беззаботный, почти дурацкий смех. Тоном спокойного, невинного признания, Чан подтверждает то, что они уже знают более десяти лет. — Я знаю, — услышав ответ Феликса, он впервые за долгое время понял, что он имеет в виду. Чан поворачивается, притягивая блондина к себе за талию, и их губы сливаются в спешном бесстрастном поцелуе. Их носы соприкасаются, а языка слишком много для поцелуя, который заканчивается слишком быстро. Губы разъединяются с чмоканьем и тихим признанием того, что ни один из них не променял бы эту случайную близость на весь мир. — Я люблю тебя, Феликс.

________________________________________

Не успел прибой смыть отпечатки их тел на песке, как Феликсу предлагают работу в Сиднее в качестве судьи эстрадного шоу, в котором он победил прошлой осенью. Если бы Феликса сильно заботило, что о нём думают другие люди, он бы позволил потоку цитируемых твитов и тредов под объявлением на странице SBS беспокоить его. Но принятие — это битва, которую трудно выиграть и постоянно поддерживать. Нет, он не хочет навсегда остаться «просто знаменитостью из списка D», но он не может сказать, что возражает возможности пойти в магазин за закусками, не будучи узнанным дюжиной или более людей. Но он может сказать, что его беспокоит одно личное сообщение, которое он получил примерно через полтора дня после объявления в сети. Простое «поздравляю» в его почтовом ящике. С момента их поездки на пляж прошло уже несколько недель, и всё же ощущение песка на коже, вызывающее зуд, не даёт ему покоя. Феликс занимает у матери восемьсот долларов, чтобы оплатить залог за новое жильё в Сиднее. Запись длится двенадцать, а то и шестнадцать часов в день, и это возвращает его в другое время и место. Танцевальные практики, занятия в школе, домашние задания и уроки вокала. В отличие от тех времён, когда съёмки длились так долго, после них всегда были выходные дни. Каждую неделю после окончания съёмок он говорил себе, что закажет диван в квартиру. На случай, если мама захочет приехать в гости или ему надоест сидеть на коврике для йоги, расстеленном на большом ковре, и смотреть телевизор на комично большом экране, контрастирующем с пустотой остальной части квартиры. В выходные трудно понять, чем занять себя. Сидней — беспокойный город, и в отличие от Порта, Феликс не знает всех секретных мест, куда можно пойти, чтобы скрыться от туристов и суеты городской жизни. Иностранцу никто из местных не осмелится сказать об этом, пока он не проявит себя. Феликс тянется к своему телефону, из-за отсутствия других занятий в неурочные часы и посреди ночи, когда он должен спать, он знает, что Чан тоже должен видеть уже десятый сон. Но как бы ни было поздно, он всегда получает ответ. Но у Феликса нет даже шанса. От прослушивания до письма на электронной почте, второго прослушивания и телефонного звонка — каждая секунда ощущалась настолько реальной, как будто он заново переживал прошлое и чувствовал себя бессильным, чтобы остановить его. Феликсу предлагают работу в Сеуле, в звукозаписывающей компании без названия, но с достаточным количеством денег, чтобы аннулировать его контракт. И после этого он не чувствует себя таким виноватым за то, что так и не удосужился купить диван.

________________________________________

Бывают моменты, когда раздвоенный путь обманчиво параллелен. Проходя мимо, вы видите другого человека, который идёт по этому пути, но никогда не можете протянуть руку, чтобы встретиться с ним. Бывают времена, когда раздвоенный путь обманчиво параллелен, но дороги изгибаются внутрь под таким малым углом, что их невозможно увидеть человеческим глазом. Медленно и незаметно эти два пути начинают сходиться, но ни один из них не осознаёт этой скорой встречи, пока они не столкнутся: яростно и неожиданно. Кожа вокруг носа и рта Феликса пересохла от плохо циркулирующего воздуха в салоне самолёта, в голове гудит от звука реактивного двигателя, а уши слышат ещё не настолько отчётливо, как прежде, после приземления. Он не уверен, о чём его спрашивает таможенник, но его ответ, должно быть, устраивает его, потому что Феликса отпускают. Входя в зону выдачи багажа, он прислоняет руки к ушам, когда монотонный женский голос сообщает: «Местное время 4:49 утра. Регистрируемый багаж рейса A18 из Сиднея в Сеул будет доступен в багажном конвейере под номером девятнадцать». Ненавязчивый, но авторитетный тон, звучащий из динамика, вызывает ностальгию. В то время он не понимал ни слова. Теперь он умеет читать, слушать и говорить. Тогда за ним приехал представитель компании. Записал его имя на листке бумаги и взял одну из его сумок. А сейчас Феликс замечает одинокого незнакомца, сидящего на скамейке в зале выдачи багажа. Для лишённых сна пассажиров, не ожидающих появления в аэропорту одного из главных айдолов Кореи, он просто ещё один безликий гость с низко надвинутой шапкой и высоко поднятой маске. Его наушники, подключённые к двенадцати клавишному сэмплеру, который загорается радужными цветами каждый раз, когда пальцы скользят по клавишам, выделяя его среди остальных. Феликс целенаправленно уходит влево, вне поля его зрения, врываясь в чужое-родное пространство, с топотом и криком: — Привет! Глаза Чана широко распахиваются, сэмплер падает на землю, а наушники отсоединяются. Шок переходит в возбуждённое волнение, глаза из панически-бегающих становятся мягкими и расслабленными. Тело Чана тёплое, и ни на мгновение он не жалеет о том, что летал из лета в лето через континент. — Я мог бы сказать: «С возвращением», — Чан хватается одной рукой за сброшенную сумку. Ликс чувствует мягкое прикосновение к своей ладони, когда его пальцы переплетаются с пальцами Чана, как будто они делают это постоянно. Когда Чан сжимает маленькую нежную ладошку Феликса в своей большой и крепкой, ему не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что он улыбается. — Но, думаю, будет лучше, если я скажу: «Добро пожаловать домой».